Вчера, мой милый папашенька, получил я записочку Ниночки и при ней письмецо Михаила Алексеевича.1 Из него узнал я, что Вы здоровы и очень заняты в настоящее время, и пожелал Вам счастливо и легко кончить труды свои. Узнал я также, что у нас был 18-го числа оранский образ пресвятыя владычицы, пред которым, верно, помолились Вы о душе нашей милой, незабвенной мамаши; не забыли, верно, помолиться и о тоскующем на чужбине сыне Вашем. Не понимаю сам, что со мною делается: чем лучше идет все, лично до меня касающееся по институту, тем сильнее грущу я о потере мамаши. Вот еще кончились три экзамена, о которых я писал Вам, из тех самых предметов и в те самые сроки. Из всех предметов получил я по 5. По-гречески пришлось мне отвечать в присутствии министра. Он слушал меня, спрашивал и в заключение сказал: "Очень хорошо, очень хорошо, Добролюбов". По русской словесности, разумеется, я и не боялся ничего, потому что постоянные мои занятия с самых ранних лет и постоянная любовь к этой науке ручались мне за успех. Достаточно приготовленный разнообразным чтением всякого рода книг и думая себя посвятить русской словесности и в школе, и на службе, и в обществе, я потому с легкостью и с любовью мог заниматься этим предметом и здесь. Политическая экономия тоже сошла с рук хорошо, и хотя я не вдруг отвечал на возражение профессора касательно отношения между железными дорогами и каналами, но самый ответ был хорош, и по окончании экзамена инспектор, читая баллы, сказал, что мне стоит 5. Теперь еще предстоит трудный экзамен по славянской филологии у Срезневского, 26-го числа; потом по латинскому языку у довольно тяжелого1* профессора Благовещенского, 28-го числа; далее -- по государственному праву, 2 июня. Далее что будет, я напишу Вам. Скажу только, что затем будет уже не страшно, и, во всяком случае, теперь несомненно, что я перейду во второй курс. Соображая свои успехи и то, как легко они мне достались, я более и более убеждаюсь, что избранный мною путь есть верный и безошибочный. Верно, в академии больших и больших трудов стоило бы мне возиться с различными герменевтиками, гомилетиками, литур-гиками, пасториками, канониками, археологиями, патроло-гиями, онтологиями, метафизиками,2 и т. д., и т. д. И никогда бы я не выкарабкался из посредственности самой жалкой, будучи принужден писать каждый месяц по два сочинения о том, можно ли научиться логике из рассматривания природы, об отношении между логикой и психологией и т. п. в том же роде, невыносимо тяжелом, отвлеченном, скучном, нисколько не приложимом к жизни. Теперь уже я не словами, а делом надеюсь оправдаться перед Вами в своем несколько произвольном поступке. Говорю -- несколько, потому что знаю, что Вы никогда не имели предубеждения против светских заведений, и единственно материальные средства были причиною того, что я не отправился в Казанский университет. Одно только страшно терзает меня по временам -- это мысль, что мое своевольное поступление в институт и сопровождавшие его обстоятельства имели, может быть, слишком гибельное влияние на расстроенное и без того здоровье моей мамаши, особенно в тогдашнем ее положении, и приблизили ее ко гробу. Как я ни гоню от себя эту мысль, но она довольно часто приходит мне в голову и шепчет мне, что я невольный убийца своей матери... Тяжко, неизъяснимо тяжко становится на душе, когда посещает меня эта безотрадная, отчаянная мысль, и тем больше тяготит она меня, что поправить дело уже невозможно... Я не оправдаюсь перед матерью, не представлю ей своих успехов, не скажу, что я имел право так поступить, как поступил, потому что надеялся вознаградить ее за все лишения и горести, которые она потерпела от меня после разлуки со мной... Не успел я ее порадовать, не услышит она отчаянного, безнадежного сыновнего вопля, не увидит горьких слез, не ответит на радостный призыв; и не встретит ее кроткого взора, полного беспредельной любви, светлый, полный гордого сознания своих сил и исполненного долга, взгляд ее сына... И что бы смерти подождать эти три месяца!.. Какого полного, невозмутимого счастья дождались бы тогда и я, и моя мамаша, и все, нас окружающие... Теперь в Вашей любви, в Вашем сердце, папаша, буду искать я моего счастья. Все эти успехи, эти чужие похвалы, сказанные с видом покровительства, на которое не имеют права, или с искусно скрытой завистью, эти знания, питающие ум, а не сердце,-- все это, право, чистый вздор и не может доставить счастья... Хорошо еще, что я имею такого отца, как Вы, мой милый, несравненный папаша!.. О, я очень, очень люблю Вас, и любил, и буду любить всегда; только мне как-то совестно говорить Вам об этом. Мне кажется, что это так естественно, что иначе и не может быть. Скоро жду от Вас письма в ответ на мое от 12-го числа. Вы дважды писали мне о деньгах на проезд. Я полагаю, что на пароходе не дороже обойдется ехать, чем на дилижансе. Если же дороже, то я на нем и не поеду. Следовательно, никак не более 20 руб. сер. станет эта поездка. Разумеется, и это довольно много. Но... впрочем, Вы знаете это.

Желаю Вам быть здоровым и спокойным. Особенно обо мне не беспокойтесь. Ниночка очень одолжила меня своим письмом; жаль, что она пишет так мало и ничего особенного... Заставьте ее еще написать мне что-нибудь побольше, да и Анночку тоже и Катеньку.

Недавно получил я письмо от тетушки Варвары Васильевны.3 Чрезвычайно благодарен за это радушное, милое письмо и через два дня, сдавши экзамен по славянским наречиям, буду писать к ним.2*

Н. Добролюбов.

NB. Я писал Вам, кажется, что А. П. Волков 4 вице-губернатором в Полтаве; я ошибся: он там гражданским губернатором.

1* Требовательного.

2* То есть к ней и к Луке Ивановичу.

54. А. И. ДОБРОЛЮБОВУ

3 -- 4 июня 1854. Петербург

1854 г. 3 июня, вечером