Давно уже я не писал Вам, мой милый папашенька. Это, разумеется, ничего; но дело в том, что я обещал писать скоро к Варваре Васильевне и Луке Ивановичу, а между тем обещания не сдержал и, может быть, заставил Вас всех беспокоиться обо мне. Но мое долгое молчание было совершенно случайно. Я увиделся с Ал. Ив. Щепотьевым и все думал, что он в своем письме написал и обо мне. Но сегодня узнал, что он еще ничего не писал об этом, и потому спешу сам известить Вас прежде всего о себе и своих успехах. Еще три экзамена сдал я, и сдал очень хорошо. На латинском экзамене как-то удалось мне напомнить директору о моем сочинении, то есть о сравнении с подлинником перевода "Энеиды"; этим поразил я самого профессора латинской словесности, который не подозревал во мне такой удали, потому что мое сочинение читал не он, а профессор русской словесности. Благовещенский же давал эту тему в старшем курсе, но там никто за нее не взялся. По поводу моего сочинения и ответа директор сам -- в первый раз -- похвалил меня и сказал профессору, что я очень хорошо знаю латинский язык. Благовещенский отвечал: "Прекрасно; это ведь и видно..." На экзамене у Срезневского, еще прежде этого, я уже был совершенно в своей тарелке: с любовью и усердием занимался я его лекциями и потому ничего не боялся, несмотря на трудность предмета и взыскательность профессора. Действительно, я отвечал хорошо. Срезневский при этом похвалил меня перед директором за составленную мною программу и за мои прежние труды и усердие; директор сказал, что он очень рад и очень благодарен за это. После того, то есть после уже латинского экзамена, следовал экзамен по государственному праву. Три дня, данные для приготовления по этому предмету, прогулял я с Александром Ивановичем1* и только накануне посмотрел немного.2* Думал, что получу 4 на экзамене. Но случилось иначе. Только я взял билет и потом вышел отвечать, сказал слов двадцать--тридцать, профессор Михайлов дал мне какой-то частный вопрос; я ответил на него основательно и верно... Сказал еще что-то... Другой вопрос -- тоже отвечаю. Меня и слушать не стали: Михайлов говорит инспектору: "Он у меня всегда очень хорошо занимался", -- и дело с концом. А что это значит: хорошо занимался? Я у него всегда слушал и записывал лекции да два раза сряду ответил на репетиции, то есть во второй раз совершенно неожиданно. На всех этих экзаменах я. получил, разумеется, по пяти, как и по всем прочим предметам на прежних экзаменах. Не знаю, писал ли я Вам об этом. А пять ставится за что, это Вы увидите из программы наших экзаменов, которую доставит Вам Ал. Ив. Щепотьев через несколько дней по получении этого письма. Теперь 9-го числа у нас будет экзамен по всеобщей истории; 11-го по истории русского языка; 12-го по французскому, а 14-го по немецкому языку. Тут, разумеется, яне выдержу своих баллов...3* Но что же делать? Не все вдруг... Остается еще три года. Успею все сделать и опять могу обещать Вам, что при помощи божией, по Вашим молитвам и с благословением доброй моей матери (я надеюсь, что она со всем примирилась4* и все благословила на небесах) я буду достоин Вас и оправдаю Ваши надежды обо мне...

Об одном теперь кончил... Начну другое. В прошедший четверг, 27 мая, после обеда сижу я в Публичной библиотеке и вожусь с "Абевегой русских суеверий" Чулкова1 и с "Архивом исторических сведений" Калачева,2 вдруг слышу, знакомый голос кличет меня: "Николай Александрович, Николай Александрович!" Оборачиваюсь и вижу: Александр Иваныч.5* Я обрадовался, как давно не радовался. Тотчас сдал свои книги и вышел с ним на Невский. Прошлись немного и отправились к нему на квартиру. Там я пил чай у него, сидел часа три, говорил, рассказывал, расспрашивал, горевал, утешался, и вообще мне было как-то легко, даже почти весело при нем. От него получил я Вашу маленькую записочку,3 из которой узнал только, что Вы благодаря бога здоровы и что ранее этого послали мне письмо... Я ждал от Вас подробного известия, потому что Ал. Ив. мог все-таки передать мне только внешнюю сторону Вашей жизни, и действительно -- в субботу уже, 29-го, получил я повестку на 25 руб. сер. После этого случились праздники, в которые нельзя было получать писем, и я отложил это до вторника. Между тем в троицу и духов день были мы с Ал. Ив. у обедни в Александро-Невской лавре, помолились и приложились к мощам св. Александра Невского, и сладко мне было молиться ему о Вашем здоровье и спокойствии. Во вторник, то есть 1 июня, получил я Ваше письмо.4 Вы пишете, чтоб я был спокоен... Я чувствую, что так должен я делать; но что делать? Один, между чужими. Поневоле безумные мысли лезут в голову. В последнем моем письме, от 24 мая, я тоже много позволил себе высказать неприятного для Вас и для меня в порыве горячности. Повторяю: что делать? Простите меня. Надеюсь, что в каникулы, среди родного семейства, это пройдет. Насчет воротника к мундиру Вы прекрасно рассудили, папаша, даже не зная наших обстоятельств. Но к Вашим замечаниям я должен прибавить еще то, что мундир нам и не дают на каникулы домой. Я должен отдать его на сохранение гардеробщику института, под расписку. Поэтому, если б я захотел взять его домой, то должен бы сдать гардеробщику другой мундир, выпросив его у товарища, который останется на каникулы в институте... Мое желание было просто ни на чем не основанная прихоть... Теперь денег, Вами присланных, для меня слишком довольно, слишком довольно.

О сестрах моих, то есть о помещении их куда-нибудь в учебное заведение, я думал еще прежде,6 только боялся предложить Вам. Мне кажется, что это прекрасная мысль. Теперь, без матери, Катенька и Юленька не могут получить такого воспитания, как могли бы при ней... Вам, папаша, совершенно некогда, меня нет, взять гувернантку -- это не по средствам для нас, от нянек они не многому научатся, учитель тоже не много сделает, если не будет постоянно кто-нибудь заниматься с ними дома, заставлять их учиться, растолковывать им каждую малость. Можно ли требовать этого от Вас, мой милый папаша, да и сами Вы решитесь ли на это? А женские различные искусства? Где они им научатся?.. Можно полагать, что их образование дома будет весьма недостаточно. А между тем сколько хлопот, забот, беспокойства принесет Вам это!.. Отдавши их в учебное заведение, Вы будете гораздо более спокойны; на Вас не будет лежать тяжелая забота об их воспитании. Разумеется, тяжело Вам будет с ними расстаться, но это, кажется, не такое непреодолимое препятствие. Нужно только заметить, что, поместивши их здесь в заведение, Вам нужно будет найти хоть один или два дома, где бы мои сестры могли быть приняты хорошо, куда бы могли ездить во время праздников. Я думаю, это можно для Вас. Но по своему опыту я знаю, что это необходимо. Не нужны семейства знатные и богатые: тут дело идет не о протекции и комфорте, а о том, чтобы человек, в особенности нежная, молоденькая девочка могла отдохнуть, отрадно успокоиться в непринужденном обществе знакомых от всех формальностей и приличий этой официальной, так сказать, "струночнои" жизни... Им может быть тяжело сначала; но ведь и многие другие, нежнее их, живут и учатся. При определении их Вам нужно будет, я думаю, самим приехать сюда. Все это будет, вероятно, стоить рублей полтораста; но эта единовременная издержка, без сомнения, покроется будущими плодами от воспитания сестер моих. Они будут так умны, что постараются вознаградить Ваши попечения... Последствия... но что же может быть последствием хорошего воспитания?.. Разве Вы думаете, что они будут слишком требовательны, слишком светски, выше наших средств и нашего круга? Но их доброе сердце, их ум, их память о том, как они теперь живут и как живут их братья и сестры, разве не удержит их от слишком многого?6* Притом, зачем предполагать дурное? -- Через пять-шесть лет, когда они выйдут из училища, Ваши долги, папаша, несколько убавятся, я выйду на место, буду получать порядочные доходы, Анночка и Ниночка будут выданы. Тогда будет и побольше средств для детей...7* Для них это будет служить вознаграждением за то, что так мало пользовались они попечениями доброй матери. Касательно Александровского института я могу узнать не более того, что Вы знаете из правил его. А я узнал вот что: девочек, дочерей священника, не старше двенадцати лет, если у них нет матери, можно поместить в Сиротский институт. Этот институт, кажется, лучше Александровского; он состоит под покровительством императрицы... В нем девочка может кончить курс с ученою степенью кандидатки, и тогда она должна служить -- уж право, не знаю -- классного дамою, что ли, или что-нибудь в этом роде. Впрочем, если не хочет, очень легко избавиться от этого, взяв свидетельство врача о слабости здоровья; во всяком случае, она может служить только до выхода замуж, а выйти, разумеется, может когда захочет. Здесь дают образование не только теоретическое, но и собственно женское -- разные рукоделья, искусства и т. п. Все это входит в круг занятий девушек. Содержание вообще прекрасное. Просить о помещении нужно ст. секр. Гофмана.6 В воскресенье один мой товарищ обещался расспросить обо всем подробно Гречулевича, законоучителя тамошнего, весьма уважаемого здесь священника. В понедельник я все узнаю и во вторник напишу Вам подробно.

Я надеюсь еще получить от Вас более одного письма. Впрочем, на всякий случай после 9-го числа писем ко мне уже не посылайте.

Н. Добролюбов.

Вчера позабыл я сказать Вам, что Вы напрасно тревожитесь излишней перепиской. Прочитать Ваше письмо и написать к Вам ответ -- всего полчаса; зато я после этого несколько дней бываю совершенно спокоен и способен ко всякому занятию. Напротив, если я долго не получаю от Вас письма, после того как, по моим расчетам, должно прийти оно, я -- сам не знаю почему -- бываю довольно беспокоен и иногда во время занятий более думаю о Нижегородской губернии,8* нежели о древней Скифии и Сарматии. Не считайте же, пожалуйста, свои письма лишними.

NB. С третьего дня по утрам у нас является что-то вроде снегу, однако ж не снег и не иней.

1% Щепотьевым.

2* Лекции государственного права.

3* То есть пяти баллов, которые получил или получу по всем другим предметам. -- То, что он не получит 5 баллов, относится только к французскому и немецкому языкам.