Продолжая далее, ты говоришь, что Вы приписали мое молчание тому, что я сердит, а сердит за то, что дети у Вас, а не у Александры Максимовны.1* Что мне сказать на это? Предположение Ваше до того странно -- чтобы не сказать более, -- что, мне кажется, довольно тебе подумать о нем, и сам ты от него тотчас откажешься... Слава богу, ты не маленький, не первый день меня знаешь и не имеешь, кажется, права считать меня совершенным дураком.

Ты обижаешься тем, что я прошу Ниночку писать ко мне самоё... Напрасно ты отыскиваешь для этого какие-то темные причины. Причина очень простая: я еще в тот год получил от Ниночки однажды письмо,2 которое меня очень обрадовало: так оно было написано хорошо для нее, такие братские2* чувства были в нем выражены... Я восхищался... И вдруг, представь себе мое удивление, горесть, досаду, когда, приехавши в Нижний, я увидел, в других бумагах, -- это самое письмо, писанное вчерне рукою Михаила Алексеевича. Такие разочарования слишком горьки, и неприятно подвергаться им два раза....

Наконец, ты пробуешь уверить меня, что материальное состояние нашего семейства очень хорошо, что мы не должны называться бедными и пр. Может быть, говоря это, ты имел намерение утешить меня, -- благодарю, но прошу вперед не представлять мне таких утешений, которые, конечно, не могут иметь своего действия, потому что я не двухлетний мальчик и хорошо понимаю всю тяжесть, всю горесть, всю безвыходность положения наших дел в материальном отношении. Если все останется в настоящем положении, то через три года мои сестры будут иметь уже неотъемлемое (даже твоею хитрою логикою) право назваться нищими невестами или запереться в монастырь послушницами...

Вот мой ответ на те пункты, которые ты представил мне в твоем письме. Ты еще говоришь: "Нас все спрашивали, не получили ли мы письма от тебя, и всем был один ответ -- нет". Это для меня совершенная новость... Я не воображал, чтобы по смерти матери и отца я мог интересовать еще кого-нибудь своею жалкою личностью. Не могу придумать, что это за сострадательные сердца хотели знать о моей участи!!.

Но -- пусть же они узнают теперь, что Вы получили письмо и из него ничего не узнаете обо мне. Я уже не могу писать так открыто и доверчиво, как прежде, и особенно к Вам, к тебе... Я храню письма, которые писал ты ко мне по смерти моей матери; я помню, что ты говорил мне лично касательно моей тоски по матери и даже по отце, когда эта тоска была еще так недавня... Ты имел жестокость смеяться надо мною, не верить мне, сравнивать мои страшные бедствия с твоими мелкими неприятностями, состоявшими в твоих капризах. У меня сердце повернулось, когда ты говорил мне это, и во всю жизнь мою не забуду я того, как принял мою самую глубокую, самую искреннюю горесть один из ближайших родственников... И вот тебе (скажу наконец) настоящая причина моего долгого молчания... Истинное чувство боится всего более насмешки... В письме моем в первое время не могло не прорваться горькое чувство; а от тебя я ждал обыкновенной насмешки. Вот почему месяц я не писал к Вам (до 16 сентября), да и там писал,3 кажется, очень немного, очень умеренно... Прости меня за эту неприятную правду, как я простил тебе твою неправду против меня.

Н. Добролюбов.

1* Прутченко, супруги Бориса Ефимовича Прутченко, бывшего тогда председателем нижегородской казенной палаты.

2* Вместо сестринские -- неправильность выражения, оставшаяся неисправленной по недосмотру.

64. Ф. В. БЛАГООБРАЗОНОЙ

2 ноября 1854. Петербург