Мы не говорим, чтоб очень легко было выразуметь течение и связь мыслей г. Киттары в этой тираде. Но все-таки нельзя не согласиться -- в ней есть что-то пленительное, невольно располагающее вас в пользу изобретателя этих мыслей и заставляющее предполагать в нем прекраснейшего, мягкосердечнейшего человека.
Как, например, он современным прогрессом восхищается! "1859-й год, говорит, непохож на своих предшественников; жизнь русская сделала в нем шаг кру п нее прежних; посмотрите кругом, какая энергия, какая свобода мысли и слова -- везде и во всем; мы много выросли" (стр. 30). И тотчас же, с тем же невозмутимым простодушием, он говорит, что при столкновениях с многими родителями и посторонними лицами ""Недоросль" Фонвизина живо рисовался в его памяти; каждый раз глубоко чувствовалось, что сатира этого писателя недостаточно еще была остра и жгуча, что нельзя не пожелать нового Фонвизина и для нашего времени" (стр. 31). Вот тебе и энергия и свобода мысли -- везде и во всем!.. Ну, не прелестное ли это добродушие?..
Тем же самым характером отличается, например, замечание почтеннейшего профессора о галунах. С прошлого года он ввел, видите, в академии как наказание -- лишение галунов. С некоторой робостью говорит он об этом своем изобретении; но в то же время никак не может скрыть внутреннего довольства этой мерой, "приносящей самые положительные результаты" (стр. 38). А впрочем, он "принадлежит к числу тех, которые понимают, как излишня мундирность не только в академии, но и во всех наших учебных заведениях". Так зачем же он сам способствует тому, чтобы усиливалось в академии значение мундирности?.. Да это уж так: ведь все равно -- есть уж она, эта мундирность; так отчего же не обратить внимание и на ее развитие? Притом же в свое оправдание г. Киттары приводит еще следующее обстоятельство: "Нужно, говорит, прибавить, что мера эта употребляется у нас в самых крайних случаях и считается взысканием самым сильным..." Конечно, это не только изменяет вид дела, но, кроме того, служит еще разительным свидетельством того, до какой высоты развития дошел дух воспитанников академии, вверенной попечениям почтеннейшего г. Киттары.
Но особенно хорошо рисует г. Киттары любезное признание его о том, как он в прошлом году изменил мотив сечения детей и сек их -- уже не по причине с о мнения, а вследствие отчаяния. По его словам, это были "минуты тяжелые, может быть непонятные стороннему наблюдателю". Легко может быть; но зато тем, кого сек г. Киттары в эти минуты, они были, вероятно, очень понятны... по крайней мере -- чувствительны...
Теперь, однако же, г. Киттары подает надежду, что больше сечь уж не будет. Мы, разумеется, не предаемся преждевременной радости: мало ли что говорят и обещают современные публицисты и педагоги!.. Очень может случиться, что г. Киттары найдет новые -- столько же, как и прежде, уважительные -- причины сечь воспитанников. В третьем годе они платились за то, что воспитатель их сомневался, в прошлом за то, что он отчаивался, в нынешнем их спина может пострадать оттого, что на воспитателя найдут, например, минуты меланхолии...5 Мы узнаем это не раньше, как через год, из следующего отчета, а теперь можем заявить пред читателями только признания и обещания г. Киттары. Для большей важности приводим и подлинные его слова (стр. 39):
Заговорив о мерах исправления, с грустью должен сознаться, что, несмотря на все отвращение мое к розгам увы! у меня недостало ни уменья, ни терпенья избежать их; и если в прошлом году на меня не находили, как я выразился в первой речи моей, минуты сомнения в непогрешимости моего взгляда, то приходили зато минуты отчаяния, минуты тяжелые, которые, может быть, непонятны, ст о роннему наблюдателю. Слава богу, что их было немного -- всего 4 (четыре минуты?) и относились они только к трем личностям, на закоренелом упрямстве которых оказывались недействительными все другие меры. Но принесли ли пользу розги, может быть, спросят меня, исправили ли они, снимали ли сразу порок? По совести должен сказать -- нет.
Порок возобновлялся; сначала робко, а потом сильнее, и если я не теряю надежды в борьбе с ним, то, конечно, не в расчете на новое повторение розог; нет, я пользуюсь интервалом затишья той или другой наклонности и в сознании моей минутной слабости ищу новых сил, новых мер. Время, то есть увеличивающийся возраст воспитанника, в этом случае главная помога усилию. Замечу еще, что наказанные розгами личности были одни из тех, о которых говорилось и в прошлом отчете, а что надежды мои сбыточны -- лучшим доказательством служит, что в нынешнем году некоторые уже встали на путь радикального исправления и не доводили меня до отчаяния.
Читая такие объяснения, несмотря на их нестройное, неуклюжее красноречие, вы чувствуете, что тут есть что-то милое... Перед вами человек, который хлопочет, суетится, делает там уступку, здесь промах, говорит, что взгляд его не выработался, понятия смутны -- и они действительно смутны, -- но все это так просто и добросовестно, а в результате выходит доброе дело и всеобщее удовольствие!.. Почтеннейший воспитатель доволен, совет академии к нему благосклонен, родители благодарны, сослуживцы сочувствуют, воспитанники ужасно его любят -- по крайней мере так сам он думает... Да и отчего же не думать? Его наивная хлопотливость с беспрестанными прибавками, "что, может быть, он не понимает того дела, за которое взялся", может, конечно, казаться забавною; но она не лишена своей прелести и привлекательности: так и тянет познакомиться с почтеннейшим педагогом, собственно за его милый отчет...
В отчете своем г. Киттары много раз обращается с просьбою, чтобы мыслители и педагоги русские сделали свои замечания на его действия. Будем ждать от них полезных замечаний -- их обсуждению представляются важные вопросы: сечение детей в минуты отчаяния, лишение галунов за тяжкие преступления, пожалование нашивками за успехи в науках, система надзора старших воспитанников за младшими, вводимая г. Киттары, "но, к сожалению, до сих пор еще не столь развившаяся, как бы ему желалось" (стр. 40), и пр. Кроме того, им предстоит рассмотреть подробные программы академии и определить их значение и достоинство. В прошлом году, разбирая отчет г. Киттары, мы заметили, что он возвышает курс Практической академии пред гимназическим. Ныне он отрекается от подобной мысли и говорит -- что хотел только указать разницу гимназий с академией. Чтобы эта разница ясней была, к нынешнему отчету он приложил целую книгу программ Практической академии, с следующим предостережением (стр. 53):
В прошлом отчете моем я позволил себе сравнить эти классы с гимназиями и указал на ту разницу, какую находил в этом сравнении. Сознаюсь, что слова мои могли быть неясны, потому что не были полны; с этой целью к настоящему отчету приложены программы наук, принятые в заведении; они укажут каждому, насколько, ради специальной дели, мы грешим противу общего образования. Искренно порадуюсь, если будут высказаны эти указания, и от имени педагогической конференции академии смело заявляю, зная состав ее, что ни одно из них не останется без обсуждения и принятия, если это окажется возможным и полезным.