И кверху с криком понеслась...
Выписавши эти стихи, Надоумко делает такое воззвание: "Ах, г. Подолинский! г. Подолинский! Умоляем вас от лица всей русской литературы сохранить в вашем сердце сей священный огнь Весты, коим оно исполнено! Изберите только для себя другую, достойнейшую вас дорогу к святилищу муз! Дай бог, чтобы Борский был последним вашим шагом на распутии лживого романтизма! И да увидит в вас русская поэзия не дополнение к толпе гаеров, тешащих по заказу литературную чернь, но истинного поэта, составляющего ее честь и украшение" ("Вестник Европы", 1829, No 7).
Сущность этого мнения перешла и в позднейшие отзывы Белинского. В "Литературных мечтаниях" (Белинский, ч. I, стр. 87) он говорит: "Подолинский подал о себе самые лестные надежды и, к несчастию, не выполнил их. Он владел поэтическим языком и не был лишен поэтического чувства. Мне кажется, что причина его неуспеха заключается в том, что он не сознал своего назначения и шел не по своей дороге". 4 Это было писано в 1834 году, а через восемь лет, в "Обозрении литературы" 1841 года, Белинский дает следующий отзыв: "Подолинский был человек с замечательным дарованием: в его мелких стихотворениях и в поэмах много чувства и поэтических мест; но у него никогда не бывало целого, особенно в поэмах, которые бедны содержанием, слабы по концепции, бледны по выполнению" (Белинский, ч. VI, стр. 63).5
Все эти отзывы заставляют предполагать, что были какие-то враждебные влияния, увлекавшие на ложный путь "замечательный талант" Подолинского, и что иначе он бы чудеса наделал. Что же это были за влияния, и на какой путь влекли они Подолинского, и какой путь был бы для него пригоднее и более свойствен его таланту?
Нам кажется, что влияния эти были совершенно те же, как и на всех наших поэтов двадцатых и тридцатых годов: Байрон и Байрон, и больше ничего. Когда теперь с этой мыслью читаешь раздирательные поэмы Подолинского -- "Нищего",6 "Борского", то оно выходит ужасно забавно. Так и представляется трехлетний мальчик, пылающий воинственным энтузиазмом и собирающийся сейчас же отправиться на поражение врагов отечества. По всему видно, что г. Подолинский одарен был от природы кротчайшею душою, незлобнейшим, чувствительнейшим сердцем, склонным к умилению, восторгу и всем симпатическим чувствам... Он был бы рад довольствоваться малым, все видеть в радужном свете, довериться первому встречному... Но встречный-то этот и оказался Байрон!.. Можете себе представить, что произошло в душе скромного и робкого человека, когда он познакомился с разрушительным негодованием великого поэта. Не поддаться ему он не мог: Байрон и не таких покорял своей силой, а г. Подолинский и не такому, как Байрон, непременно поддался бы. Но сшить как-нибудь с своей натурой байронические тенденции он тоже не мог: они были ему чужды едва ли не более, чем трехлетнему мальчику представление о действительной войне. Вникните, в самом деле, в его положение: он должен непременно находить, что ничто уже его не привлекает, ничто не зажигает в нем страсти, от всего он отрекся, -- а между тем он никак не может представить: что же бы такое могло его особенно разжигать и от чего бы ему с таким страданием нужно было отрекаться? Он себе жил спокойно в своей колее, вдаль не пускался, ни о каких душевных пожарах понятия не имел, а тут вдруг оказывается, что душа у него испепелена и что он ничем не должен воспламеняться!.. Затруднение, в каком он должен очутиться, может быть уподоблено только следующему казусу. Проезжаете вы на почтовых через незнакомый городишко; вам хорошо ехать, вы пообедали на предыдущей станции, задремали, во время остановки выглянули было из дилижанса, да и опять спрятались, не находя ничего интересного в рассматривании городской местности и предпочитая свой послеобеденный сон. Но вдруг пред вами предстает существо, начинающее самым энергическим манером ругать весь город: что и Дворянская улица -- дрянь, и Марья Петровна зла, и Василий Григорьевич глуп, и Сидора Карпыча дочь неспособна любви внушить, и т. д. Вам, собственно, нет никакого дела до этого: вы ни с кем в городе не знакомы, вы себе едете да дремлете. Но вдруг вы поставлены в необходимость последовать примеру энергического ругателя и тоже приняться за этот город: что тут станете делать? Конечно, вы можете тоже сказать, что дочь Сидора Карпыча любви вам не внушает; но вы сами чувствуете, что в этом мало заслуги с вашей стороны, потому что вы в глаза не видали ни Сидора Карпыча, ни его дочери, -- а если б увидали, так еще, может, и полюбили бы. И голос ваш невольно делается робким, и вы вместо проклятий недостойному городу скромно изрекаете: "Я не хочу здесь обедать", подразумевая: "потому что я уж пообедал недавно".
То же самое произошло со многими из наших поэтов, начитавшихся Байрона. Байрон, как известно, проклинает и презирает все: и небо и землю, и историю и философию, и любовь и политику... Наши тоже хотели пуститься на эту дорогу; но оказалось, что они решительно не знают -- ни неба, ни земли, ни философии, ни истории, ни любви, ни политики... Поэтому, когда герой Байрона говорит, например, что ему противно общество и даже любовь не услаждает его, то мы переводили это таким образом:
Теперь меня уж не влечет
Ни зов друзей, ни шум застольный,
Ни зов к восторгам милых дев,
Ни взор, исполненный приманок,