С ним и слезы умиления,
Как ребячество, смешны...
И зародыш наслаждения
Умерщвляет злобный дух,
Как младенца до рождения
В лоне матери недуг.8
Видите -- несмотря на всю пустоту и дрянность окружающей жизни, скромный поэт наш не прочь бы насладиться ее посильными дарами; он не потому их отвергает, чтобы уж понял их ничтожность и не считал их интересными и приятными; нет, он просто боится, он точно как Шпекин у Гоголя: ему чрезвычайно хочется, ему очень любопытно и важно распечатать письмо Хлестакова, но какой-то голос шепчет ему в одно ухо: не смей, не смей, не распечатывай. Ну, сами посудите -- в этаком-то положении какой же Байрон может быть?..
Многие из наших поэтов увлекались байронизмом; но Подолинский был с ним всех смешнее. В его стихотворениях вы видите человека, который положительно не знает, что делать с собой: у него просто нет и не бывало глубины и энергии страсти, а он должен уверять себя и других, что все в мире недостойно его страсти. Но что же именно недостойно? Вот в этом-то и затруднение, тут-то и начинается его горе. Ему, собственно, все нравится, и он должен придумывать, что- бы объявить для себя постылым. Ну и придумает. Вот, например, ему кажется, что уж песню соловья никто не может слушать без особенного умиленья, кроме человека самого разочарованного; вследствие такого убеждения он и уверяет: мне все, говорит, в жизни постыло, я все в мире презираю, ничто не в силах увлечь меня, и даже говорит --
Едва на песню соловья
Отозвалась душа моя...9