Те, которые следят за русской литературой только по петербургским журналам, могли думать до прошедшего года, что граф Соллогуб в последние восемь -- десять лет почти совсем оставил литературное поприще: так редко слышались в литературе хоть какие-нибудь напоминания об этом писателе, некогда столь известном и любимом. Общее молчание о нем в последнее время было тем более странно, что никак не соответствовало тем восторгам, какие возбуждало начало его литературной деятельности. Дебют графа Соллогуба был в счастливое, светлое время русской литературы. Живая еще тогда утрата Пушкина возбуждала в публике, даже еще более, чем при его жизни, горячее участие к чтению и изучению его произведений; а между тем в то же время новые надежды возбуждала другая яркая звезда русской поэзии, так мгновенно блеснувшая и закатившаяся, -- Лермонтов. В то время, как он писал своего "Героя", -- Гоголь, в полной силе своего таланта и славы, готовил уже "Мертвые души", и в то же время критика гоголевского периода,1* окрепши в своих силах, смело пошла вперед и сделалась выразительницею мнений лучшей части русской публики. При таком положений дел трудно было обратить на себя внимание писателю без замечательной силы таланта, без особенных литературных достоинств. Граф Соллогуб, несомненно, обладал этой силою таланта и этими достоинствами, потому что с первого своего шага на литературном поприще он возбудил живейший восторг тогдашней публики и критики. Кто знает нашу журналистику сороковых годов, тот вспомнит, сколько шумных, восторженных похвал расточала графу Соллогубу, сколько высоких, блестящих достоинств находила в его произведениях критика того времени. Имя графа Соллогуба упоминалось рядом с именами Гоголя и Лермонтова; в повестях его находили высокую художественность, глубокие идеи, удивительное знание человеческого сердца, необыкновенно умное и живое изучение быта всех слоев нашего общества, безукоризненное изящество, соединенное с полной естественностью в представлении всех лиц и положений в рассказе, вдохновенное, согретое сердечным чувством красноречие, живое, веселое остроумие, и пр., и пр. Публика соглашалась со всем этим и жадно перечитывала повести Соллогуба, оставляя для него и фразера Марлинского,2* и приторного Полевого, и веселого Загоскина, и фантастического Вельтмана. С каждым годом слава графа Соллогуба росла, и -- нужно признаться -- он умел ее поддерживать: за "Историей двух галош" следовал "Большой свет", за ним -- "Аптекарша", потом "Медведь", далее "Теменевская ярмарка"... Все эти произведения, явившиеся в течение пяти лет одно за другим, стоили друг друга, и критика имела полное право говорить, что "граф Соллогуб не перестает обогащать русскую литературу новыми созданиями изящного пера своего". Но такой постоянный успех не увлек блестящего автора "Большого света". Он занимался литературой как дилетант, он хорошо понимал, что делает ей некоторое одолжение, становясь в ряды ее деятелей, и неоднократно -- мимоходом, намеком, но тем не менее ясно и твердо -- выражал, что смотрит на нее несколько свысока... 1845 год был самым блестящим и -- увы! -- последним годом его славной литературной деятельности. Намереваясь расстаться с своими почитателями, граф Соллогуб усилил пред концом свою деятельность, чтобы оставить добрую память по себе в своих поклонниках. В это время издал он две книжки: "Вчера и сегодня" и "Тарантас". То и другое было встречено с обычным восторгом. Вскоре автор "Тарантаса" появился с новыми повестями: "Бал", "Две минуты" и "Княгиня" (соединенными в нынешнем издании под одним заглавием "Жизнь светской женщины") -- и затем замолк надолго, по крайней мере для обычного литературного круга. Имя его продолжало, правда, появляться на афишах Александрийского театра, при заглавиях новых водевилей; оно украшало несколько времени фельетон "Иллюстрации";3* мелкие статьи, стихотворения, шутки, исторические и статистические заметки графа Соллогуба печатались в "Записках Кавказского отдела Географического общества";4* в газете "Кавказ",5* в "Зурне",6* в "Нижегородских" и "Симбирских губернских ведомостях" и т. п. Эти статьи заняли целых три тома в изданном ныне собрании сочинений графа Соллогуба, состоящем из пяти томов... Но, к сожалению, все это было чуждо любознательности большинства русских читателей и потому никак не могло быть названо новым обогащением русской литературы. Публика следила за литературой по журналам, а журналисты совсем не заботились о том, чтобы извлекать перлы созданий изящного беллетриста из малоизвестных изданий. Только драма "Местничество" да повесть "Старушка" порадовали многочисленных почитателей графа Соллогуба; да и в этих созданиях некоторые заносчивые критики приметили будто бы упадок таланта, некогда столь прекрасного. Их мнение не встретило сильного противоречия, не возбудило ожесточенной полемики; по-видимому, читателям и критике было решительно все равно, как бы кто ни думал о таланте графа Соллогуба. Имя его потеряло прежнюю привлекательность и далеко отодвинулось от имен Пушкина, Гоголя и Лермонтова, к которым, бывало, прибавлялось непосредственно. Новые имена, новые произведения заняли собою внимание публики, и никто не высказывал сожалений, что "столь даровитый беллетрист перестал дарить нашу бедную литературу высокохудожественными произведениями изящного пера своего"... О нем не вспоминали, о нем перестали говорить, им перестали интересоваться, --
... и скоро позабытый,
Над миром он прошел без всякого следа...7* и пр.
Положение писателя, пережившего свою литературную славу, не должно быть слишком приятно. Для автора "Тарантаса" это обстоятельство, конечно, менее имело значения, чем для всякого другого: он был ведь только дилетантом литературы... Но все же после шумных похвал, громких рукоплесканий, пламенных восторгов и т. п. -- вдруг безвестно заглохнуть в тихом забвении, не прерывая еще притом своей деятельности, -- как хотите, а это незавидное положение. И мы не можем обвинить графа Соллогуба, чтобы он был нечувствителен к охлаждению публики и не хотел возвратить ее благосклонности. Он делал множество самых разнообразных попыток, чтобы привлечь на себя внимание публики. Он пробовал себя во всех родах литературы, так что едва ли кто из русских писателей может поспорить с ним в этом отношении -- разве Александр Петрович Сумароков, своей всеобъемлемостью равнявшийся господину Вольтеру.8* В самом деле, не довольствуясь славою превосходного рассказчика, граф Соллогуб пробовал себя и в лирическом роде -- писал альбомные стихотворения, описания весны, серенады, казацкие песни и даже оды-симфонии; подвизался и на драматическом поприще, сочиняя драмы, комедии, водевили, пословицы и оперы; вступал и в ряды фельетонистов, описывая петербургскую жизнь, симбирские спектакли и тифлисские иллюминации. Он решился даже из светлой сферы поэзии спуститься в область смиренной прозы и сделался статистиком, этнографом, историком, биографом, туристом, даже критиком и историком литературы... Он составлял точные сведения "об изменениях на Лезгинской линии", описывал весьма тщательно "Алагирский серебро-свинцовый завод", изображал грузинские нравы в окрестностях Тифлиса, составил биографию генерала Котляревского, написал "Несколько слов о начале кавказской словесности".
Все это было неизвестно доселе любителям литературы; но в прошлом году все издано автором в пятом томе его сочинений, под общим названием: "Салалакские досуги" -- название, приятно напоминающее "Читал агайские оды", "Славянские вечера"9* и т. п. Вместе с разнообразием позднейших произведений графа Соллогуба замечательна еще их животрепещущая современность, также свидетельствующая в пользу его благосклонного внимания к нашей публике. Выли в моде благотворительные спектакли, -- он писал пьесы для благотворительных спектаклей (как говорит в примечании к пьесе "Сотрудники"). Поднялось в Петербурге цветобесие,10* -- он написал водевиль "Букеты". Обратил на себя внимание в 1848 году славянский вопрос,11* и вместе с ним громче прежнего стал выражаться вопрос о старинном русском быте, -- у графа Соллогуба явилась драма из старинной русской жизни "Местничество". Остряк Вивье ввел в моду в Петербурге пускать мыльные пузыри, -- автором "Салалакских досугов" написана была шутка "Мыльные пузыри". События последней войны п * вызвали у него биографию Котляревского и оду-симфонию "Россия пред врагами", оканчивающуюся русским народным гимном "Боже, царя храни". Словом, граф Соллогуб никогда не пренебрегал современностью, никогда не прикидывался непонятым, непризнанным, презирающим толпу, а, напротив, всегда старался угождать ее вкусу, старался идти наряду с веком, не отставать от современных вопросов и не выходить из ряда современных литературных деятелей. Постоянство его усилий было наконец в прошлом году увенчано полным успехом. Он взялся за один из самых живых общественных вопросов и основал на нем комедию, которая снова обратила внимание публики и критики на талант графа Соллогуба. Читатели помнят, без сомнения, какие шумные толки возбуждены были в прошлом году комедиею "Чиновник" благодаря блестящей критике г. Павлова.13* К сожалению, в этих толках более обращали внимания на возбужденный вопрос и на критический талант г. Павлова, нежели на достоинства таланта графа Соллогуба. Результатом всех толков было опять полное равнодушие к автору "Чиновника", не изменившееся ни при полном издании его сочинений, ни при новой пьесе, написанной им для столетнего юбилея русского театра. Это явление -- замечательный факт в истории нашей литературы, и оно требует разбора более подробного.
Кого винить в этой перемене общего мнения? автора или публику? Автор, как легко предположить и как мы уже видели отчасти, никогда не хотел этого. Напротив, чем далее, тем сильнее желал он одобрения, тем более он придавал значения литературной известности. Вот что говорит он в предисловии к изданию своих мелких стихотворений в 1855 году:
...Кто единожды молвы
Отраву горькую изведал,
Кто бред тревожной головы
Хоть раз читателю поведал,