да на этом и остановится... Что ж вы -- поймали весну-то вашу? Ведь дух перевести не успели, а она уж и прошла, да еще и вместе с летом! Да мало этого: если вы сильны в грамматическом разборе, то немедленно сообразите, что и весна и лето -- оба они и явились-то пред вами лишь в придаточном предложении, а главное-то вам "осень поздняя несет".
Ну, скажите же на милость, чем тут восхищаться человеку хоть мало-мальски положительному и имеющему хоть самую малую толику практического смысла?.. "Все-таки, говорят, природа во время весны оживляется". Велика важность -- ведь и чахоточный оживляется перед смертью, обыкновенно такой становится бодрый, да здоровый, да веселый, а посмотришь -- на другой день и умрет. Так и весна наша... Я на этот счет составил даже свою теорию относительно нашей, то есть преимущественно петербургской, природы: климат у нас, особенно как хватит верховой ветер с Ладожского, таков, что природа наша по необходимости должна, бедняжка, быть вечно вялою и чахлою, вечно хмуриться и плакаться... Ну, и скрипит себе, закутавшись и съежившись, ничего не производя, никого не радуя, -- скрипит долго, так от ильина дня до троицы (если пасха поздняя)... Тут блеснет солнышко, и реки раскуются, и ветер как будто помягче... Чахоточная наша начинает пробовать, нельзя ли подышать пополнее, нельзя ли на свет выглянуть... Робко она выглядывает, потому что уж раз поплатилась за неосторожность. Нева прошла, и тепло стало, чахоточная и кинься на набережную в легкой одежде... А тут ее внезапно такой холодище захватил -- едва ноги домой дотащила... Умные люди и сказали ей после: "Вольно ж, говорят, было выходить -- известно, что после вскрытия реки по ней всегда еще ладожский лед идет, и холод бывает пуще прежнего..." Так вот, выглядывает чахоточная, видит -- точно, как будто легче дышать, и светло все так, и ладожский лед давно прошел... Выглянет... И, господи боже мой, какая суматоха подымается между родными и знакомыми!..
Весна идет! Весна идет!
И тихих, теплых майских дней
Румяный, светлый хоровод
Толпится весело за ней,7 --
восклицает один, по-видимому наклонный к сельским удовольствиям, забывая, что в мае у нас хоровод светлых дней постоянно скрывается в тумане и заносится снегом.
Весна! Выставляется зимняя рама,8 --
поет другой, с более городским миросозерцанием. Экая радость какая! Зимние рамы выставляются... Надолго ли?
Ненадолго! Только что почувствует больная надежду и силу оправиться, зарумянится цветами, запоет прилетными птичками, подумает о здоровой пище осенних плодов, как снова хвать ее какой-нибудь морозец... Враждебная стихия севера, Чернобог нашей мифологии, не хочет остаться побежденным, и так как он, в сущности, трус -- перед солнцем, например, тающий и скрывающийся, -- то он очень чутко и подозрительно сторожит те слабые проявления силы, какие обнаруживаются в бедной больной... И едва только ему покажется, что она уж очень раздышалась, что гулять много стала, уж о плодах задумала, -- он ее сейчас же морозцем и закует и мраком прикроет... И следует смерть за этой вспышкой жизни, и не выходит ничего больше, как два стиха русского поэта: