Хорошо, думал я, это значит -- опять безденежье. Вот тут, видно, Петербург бессилен: не шлет денег в провинции, хотя и необыкновенно богат сам, как возвещал М. П. Погодин!21 А впрочем, скорее надо полагать, что денег-то и вообще у нас не очень много. Но по крайней мере все же хоть для размена есть что-нибудь, а за Петербургом и в этом недостаток. Я при проезде от Одессы до Петербурга обозрел и даже прочувствовал этот недостаток, и потому, пожалуй, распространюсь о нем.

В Петербурге еще, кажется, в мае месяце состоялся указ о выпуске 6 000 000 разменной серебряной монеты, 72-й пробы, и 3 000 000 медной, 32-х-рублевого в пуде достоинства. В Петербурге, вследствие того, прежняя м у ка с разменом денег почти прекратилась. Но недалеко вышли новые денежки за пределы Петербурга: до Москвы еще доехали, а до Казани уж никак... Даже во Владимире уж начинается недостача мелкой монеты, а за Владимиром -- на свои кредитные билеты

Всяк надежду кинь.22

Спросите себе что-нибудь на станции, хоть копеек на 40, и дайте рубль: "Помельче нет ли-с?" -- стереотипный запрос. Говорите, что нет, вам объясняют, что надо менять посылать, и, заставив вас прождать минут десять, приносят вам 55 копеек. Вы замечаете, что недостает 5 коп., и узнаете, что это -- за промен. "Да какой же промен? Я сдачи требовал, а не деньги менял", -- возражаете вы. "Да что же нам-то делать, -- получаете в ответ,-- мы сами платим". И этим вы должны удовлетвориться.

Впрочем, вероятно, есть немало господ, которые не так легко удовлетворяются: нередко вы встречаете продавцов, которые предварительно спрашивают вас: "Есть ли мелочь?" -- а иначе не хотят отпускать товара. Им, видно, приходилось иной раз жутко от покупателей, не хотевших ни под каким видом платить промена.

По многим известиям, безденежье особенно сильно чувствуется, и уже несколько лет, в западном крае. Не хорошо положение дел и в южном: в Полтаве, во время ярмарки, платили 12 коп. промену на рубль; в Харькове платится 10 коп. В маленьких городах не знаешь, что и делать с своими рублями. Я ехал на перекладных от Николаева; на первых станциях принужден был отдать всю мелочь, какая была, на следующих -- рублевые бумажки; с этими еще кое-как ладилось, потому что платить все приходилось 85 да 90, так сдачи не много было нужно. Но вот станция, где я позавтракал, -- за прогоны и завтрак надо заплатить 1 руб. 45 коп., а у меня только трехрублевый билетик. Станционный смотритель решительно отказывается дать сдачу и предлагает подождать, пока подъедут другие проезжие. Я говорю, что запишу в книгу: "Промедлено столько-то, по неимению у смотрителя сдачи на 3 рубля". -- "Запишите, говорит, что же мне делать, когда нет?.." К счастью моему, действительно скоро подъехал новый проезжающий, и я получил сдачу. Такие случаи повторялись со мною три или четыре раза... Тут-то я узнал, как несправедлив род людской; я ехал до Харькова от Николаева по собственной надобности, с подорожною на пару (ибо на большее количество коней не имею права), ехал во время Полтавской ярмарки и ни разу не был задержан неимением лошадей и только два раза имел неприятные объяснения с станционными писарями. Один высчитал мне прогоны за три лошади; я сказал, что он ошибся, что следует меньше; он тотчас согласился, но прибавил, в виде оправдания: "Уж надо бы за троечку заплатить-с". -- "Это отчего же?" -- "Да гон больно велик-с". Я сказал, что такой резон для меня неудовлетворителен, и писарь оставил меня в покое. На другой станции писарь записал мне три лошади. "Отчего же три? Я еду на паре". -- "Вы и платите за пару". -- "Зачем же в книге стоит три?" -- "А это потому, что вам третью припрягут-с: тут дорога плоха". Я было успокоился и вступил в разговор с сидевшим тут же местным священником. Но когда подали лошадей, я увидал, что запряжена пара. Я вернулся. "Где же третья лошадь?" -- "Да уж не запрягли", -- проговорил нехотя писарь. "Ну, так поправьте же в книге". -- "Поправим-с". -- "Да уж вы, пожалуйста, сейчас же", -- и я раскрыл книгу, скромно уложенную на окне. Делать нечего, писарь начал выправлять счет. "Вот, батюшка, что ваш сын-то духовный делает", -- обратился я к священнику. "Я в эти дела не вмешиваюсь, мое дело сторона", -- с каким-то испугом возразил священник... Я поспешил его успокоить насчет моей безвредности... Вот и все. А то езда по всему тракту была без задержек лошадьми. Зато деньги задерживали сильно... Кое-как доехал я до города Александрии; было часа два. У меня не осталось уже ничего мельче 25-рублевой бумажки. Смотритель, конечно, пришел в ужас и послал меня в казначейство. Я обрадовался и побежал. Прихожу -- встречаю дряхлого солдата, спрашиваю, где чиновники, -- все разошлись. "А присяжный?" -- "И присяжного нет". -- "Куда ж он девался?" -- "А кто ж его знает?" -- "А дежурный чиновник?" -- "Обедать пошел. Да вам что?" -- "Деньги разменять нужно". -- "Ну, не разменяете: деньги все отослали сегодня".-- "Куда отослали?" -- "А кто ж их знает?" Так с тем я и остался. Ворочаюсь на станцию, рассказываю: что же делать? "Подите в гостиницу напротив, -- хороший промен дадите трактирщику, так, может, и разменяют". Пошел я в трактир, спросил себе чего-то, хоть и есть вовсе не хотелось, и завел речь о деньгах. Трактирщик не меняет ни за какие благополучия -- видно, в самом деле мелочи не имеет. "Да как же вы не запасаетесь мелочью для сдачи?" -- "А где бы ее взять-то?" -- "А казначейство -- небось далеко?" -- "То-то что далеко. Поди-ко туда, так он тебя так поворотит, что забудешь в другой раз прийти. Намеднись на рубль меди получить -- так и то часа два дожидался, да еще чуть по шеям не досталось..." Кто был таинственный он -- я не расспрашивал: может быть, дряхлый солдат, которого я видел, а может -- и домовой какой-нибудь, обитающий в здании александрийского уездного казначейства... Я бы, конечно, исследовал этот вопрос, но меня занимала тогда другая дума, более практическая: где же достать мелочи? Послали было меня к какому-то фабриканту, у которого предполагались деньги; но я не умел найти и входа к нему: ставни были заперты, на дворе рычали собаки, я сообразил, что почтенный человек уже почивает после обеда и беспокоить его бесполезно... Вы не претендуйте на подробность моего рассказа: сообразите, что дело было вовсе не шуточное -- я должен был оставаться по крайней мере на сутки в Александрии, чтобы дождаться завтрашнего присутствия в казначействе и умолить свирепого его разменять мне двадцать пять целковых, четверть той суммы, которой немедленный размен в одни руки обязателен для него по самой надписи на кредитных билетах... Но перспектива целых суток в городишке была плачевна; я уже посматривал, нет ли где магазина или просто лавки, где бы можно купить чего-нибудь втридорога, рубля на 4--5, чтобы получить вожделенную сдачу. Нет ничего! Вдруг вижу вывеску: акцизная контора. 23 Дай, думаю, попытаюсь, зайду в акцизную контору. Вхожу; мне навстречу выходит почтенный господин, которому я и объясняю свою надобность. "С большим бы, говорит, удовольствием..." Я так и похолодел, услышав это начало... И конец, точно, не обманул меня: "Но вы пришли немножко поздно; я вот только что сегодня внес в казначейство две тысячи рублей, и все мелочью". При этом на лице моем выразилось, должно быть, что-то до того плачевное, что в глазах самого почтенного господина показался некоторого рода испуг, и он поспешно спросил: "А вам сколько нужно?" -- "Ах, двадцать пять рублей, -- выговорил я с надеждой и рыданьем в голосе, -- я, кажется, сказал вам..." -- "Посмотрю, не сыщется ли у меня", -- проговорил господин и вышел. И ведь что бы вы думали? -- разменял, разменял, не взявши даже ни копейки за промен! Я до сих пор не могу об этом вспомнить без восторга... И как же за то благодарил-то я моего спасителя! Хотел даже дать обещание -- никогда после этого не говорить ничего против откупа, да рассудил, что это бесполезно -- ведь он сам собою уничтожается в скором времени.24 Потому я ограничился только тем, что добежал вприпрыжку до станции и принялся торопить запряганье лошадей, как будто думая наверстать три или четыре часа, потерянные на станции из-за этой 25-рублевой бумажки...

Из чувства человеколюбия взываю ко всем моим соотечественникам, которые принуждены будут ехать на перекладных по одному из российских трактов: запаситесь мелкою монетою по расчету на все протяжение вашего пути! Потеряйте 10%, 12%, даже 15%, не пугайтесь громадности пожертвования, не надейтесь, что вам авось как-нибудь сойдет с рук ваша лень и беспечность, а отчасти и боязнь напрасной потери 15 копеек на рубль... Верьте, что иначе постигнут вас в пути столь великие затруднения и будут повторяться столь часто (приблизительно через каждые 20 верст), что вы рады будете бросить не только вышепоименованные проценты, но и самый капитал, и решительно станете оставлять ваши кредитные билеты, не пытаясь уже ожидать на них сдачи.

И отчего, подумаешь, такой недостаток в деньгах? Куда они девались? Ответ простой: ушли за границу, а те, которые не успели убежать туда, спрятаны в онучках, в подпечках, в земле, в ладонках -- у нашего простонародья... Первое не подвержено ни малейшему сомнению: сделан был даже расчет, что если в год поедет русских всего только 100 тысяч (цифра весьма умеренная -- 275 на каждый день, не больше), то уже одни золотые, выдававшиеся им до сих пор на паспорты (по 60), составят 30 миллионов руб. сер. Но, разумеется, каждый путешественник этим не ограничивается; мы будем очень умеренны, если скажем, что каждый путешественник издержит на поездку, средним счетом, впятеро более взятой нами нормы. Итого, значит, 150 миллионов изъяты из обращения, отняты у национальной торговли, сделались достоянием чуждым. Ужасно!.. Просто бы, кажется, запретил этим господам ездить за границу, транжирить родные денежки! Право бы, запретил, если бы от меня зависело...

Да ведь еще оправдываются. Один господчик мне недавно расписывал. Говорит: "Пословица идет: не в деньгах счастье, а политикоэкономы говорят: не в деньгах богатство. Велика вам прибыль будет, ежели я здесь-то останусь, а у вас ничего нет для моего продовольствия... Много ли я трачу здесь на отечественные-то произведения? Белье на мне -- полотно из-за границы, а работали его во французском магазине, которого хозяин во Франции землю купить собирается. Платье -- сукно и материи из-за границы, а портной мой давно уж себе в Берлине дом выстроил... Сапоги, правда, из русской кожи, да ведь зато я и в Германии требовал непременно русской кожи на сапоги, и еще платил за нее втридорога; стало быть, что имеет свое достоинство, так и не пропадает... А что касается до моего сапожника, это опять француз, давно поговаривающий о возвращении в Париж. Даже парикмахер, который меня стрижет и бреет, и тот повезет наши денежки к себе -- в Безансон. Теперь возьмите содержание: пью ли я чай или кофей, ем устрицы или омаров, ставлю на стол вино -- ведь это все не наше, ведь деньги за большую часть моего обеда все-таки идут за границу. Войдите в мою квартиру: эти обои из-за границы привезены, мебель обита заграничной материей, этот рояль, ноты, газеты, лампы, эти безделушки на моем столе -- все ведь заграничное. Мы выходим, я сажусь в коляску, которая опять-таки не в России сделана. Мы отправляемся в театр, но ведь не пойду же я в Александровский... Иду я в Михайловский или в Большой, и кому же я плачу деньги? Французам и итальянцам. А взгляните на этих дам в ложах бельэтажа: отыщите на них хоть ниточку, которая не была бы оплачена за границей. Шелк, бархат, кружева, брильянты, вееры, бинокли -- откуда все это? Вычтите же теперь всю сумму наших заграничных расходов, много ли останется для отечества? Хлеб и говядина, которые я съедаю, да плата прислуге, за мою квартиру, -- ведь только. И всего-то немного выйдет, -- да еще я замечу, что если я, живя за границей, не плачу в России за хлеб и говядину, так ведь зато я и не ем их, стало быть у вас сберегается продукт, и если он вам лишний, так кто же мешает сбыть его за границу? О прислуге скажу, что мое отсутствие еще полезно в том смысле, что заставит, пожалуй, человека, оставшегося без места, взяться за какой-нибудь производительный труд, вместо того чтобы добывать пропитание угождением моим капризам. Квартира, точно,-- статья прямая, но касающаяся больше знаменитого г. Сорокина, нежели моего любезного отечества... Ну, а г. Сорокин и без того богат; о нем много сокрушаться не стоит".26

"Вы мне скажете, -- продолжает господчик, -- что здесь я по крайней мере приобретаю все заграничные товары, уже оплаченные пошлиной, и этим доставляю доходы государству. Прекрасно; но ведь я зато и покупаю эти товары уж не по той цене, как за границей. Пошлина с товара выплачена не купцом, а мною же, потребителем, да еще и фрахт, и процент за комиссию, и барыш всех торгашей, через чьи руки прошел товар... Значит, с одной стороны, мы обогащаемся, берем пошлину, а с другой, разоряемся -- выплачиваем ее всю, да еще с значительными прибавками. Где же выгода, какая тут выгода, спрашиваю я вас?.. И на каких основаниях осмеливаетесь вы утверждать, что мы увозим из России полтораста миллионов денег, которые без того, видите, не вышли бы за пределы любезного отечества?"