Лазурь небесная светлее,
Страстнее речь, объятья жарче
И злоба глубже и вернее.10
Подъезжал я к Одессе и думал: вот, хорошо, что не прямо в Петербург попадаю я, все-таки переход будет не так резок: я здесь еще встречу лето... Подъехал: господи боже мой! Какое лето! Дождь ливмя, слякоть непомерная... Солнце, правда, горячо, да и от него скоро мы скрылись, ибо должны были по доброму часу провести в таможне...
"Вот тебе и переход", -- думал я, выходя из таможни и садясь на дрожки, едва видневшиеся из-под грязи. И с горя заговорил с извозчиком; узнав, что он крепостной, я спросил:
-- Что же, у вас по крестьянству с помещиками все хорошо?
-- Все хорошо.
-- А тут по соседству, я слышал, какие-то были неприятности?
-- Нет, кажись ничего... Вот на Ланжероновой даче земля обвалилась, так это разве? -- И он сделал мне описание обвала -- такое толковое и ясное, что я получил о нем совершенно отчетливое представление, которое несколько затемнилось только тогда, когда я увидал рисунок обвала в "Иллюстрации".
Дорогою, вспомнив, что у меня русских денег нет, меняю я французский золотой: жид дает мне за него 5 руб. 50 коп. Приехав, даю рублевый билетик извозчику -- он мне сдает какими-то бумажками. Бумажка потерта и разорвана, вставлена в рамки, как у нас обыкновенно делают с ветхими кредитными билетами: на ней можно разобрать: 10 копеек, valable pour dix copeks, {Стоимостью в десять копеек (франц.). -- Ред. } и четкую подпись: Абаза. "Что это такое?" --"Чарочные", -- отвечает извозчик. Что за диковина!.. Обращаюсь к служителю гостиницы, тот подтверждает, что эту сдачу можно брать без опасения, что абазовские депьги ходят отлично и что за них даже промен платится. "Как промен?" -- "Да-с, теперь за серебро промену платится у нас семь и восемь копеек, а ежели хотите абазовских получить, так четыре или пять заплатите... А ходят одинаково... Вот алексеевских не берите-с: они только у него в гостинице и берутся, а ходу настоящего не имеют".20