С XIII века начинаются вторжения монголов, мало-помалу завладевших всем полуостровом. В самом конце XIV века (1399) Тамерлан ниспроверг афганскую династию, совершивши по Индии поход с стотысячным войском и утвердившись в Дели. С этого времени монгольское владычество над Индостаном упрочивается в династии Тимуридов. В XV веке его нарушают еще восстания афганов и междоусобия претендентов, но со времен Бабера, в 1525 году победою при Панипуте (на север от Дели) получившего во власть свою весь Индостан, монгольское правительство устанавливается твердо и непоколебимо.

Монголо-мусульманские стремления были такого рода, что могли легко ужиться с национальными требованиями индусов. Бывши всегда плохими мусульманами, монголы XIV века совершенно потеряли тот характер пропаганды, который отличал поклонников пророка в первые времена после Магомета. Равнодушные к внутреннему управлению завоеванных стран и к положению покоренных народов, они заботились только о выгодах завоевания и о соединенном с ними блеске своего владычества. Захвативши в свои руки верховную власть и обеспечивши себе взимание податей, налагавшихся обыкновенно с беспощадной расчетливостью могучего победителя, они предоставляли народу право делать что хочет, оставляли народные обычаи и даже местные власти, которые уже должны были, чтоб удержаться на своих местах, выжимать из народа все, что можно, для удовлетворения требований сильных повелителей. Так поступали монголы в других странах; так поступили они и в Индии. Уничтоживши туземных властителей, которые не обещали быть для них исправными сборщиками податей, по непривычке к этому делу, монгольские победители оставили, однако, неприкосновенными должности начальников сельских и городовых общин и даже целых округов. Порядок управления для народа остался тот же; только подать увеличилась: монгольское правительство потребовало себе четверть жатвы. Вынужденные необходимостью, поселяне должны были согласиться платить эту подать, хотя она и в самом начале была несколько обременительна для них. С течением времени, при умножении населения, при размельчении участков земли и при необходимости вследствие того больших издержек на ее обработку, подать становилась все тяжелее и в неурожайные годы поглощала даже весь прибыток земледельца от его участка. Чтобы сделать сбор своих доходов вернее и успешнее, монгольское правительство усилило власть земиндаров,9 общинных и окружных начальников, которые теперь из простых сборщиков податей превратились в сановников, облеченных властью административною, судебною и исполнительною. Вместе с тем земиндары получили более самостоятельности, чем прежде: из должностных лиц, поставленных царем и состоявших у него на жалованье, они сделались чем-то вроде феодальных владетелей. Действия их управления уже не определялись предписаниями свыше, а предоставлялись большею частию их собственному произволу. Перед правительством они отвечали только за недоимки в сборе податей. Народ привыкал, таким образом, смотреть на земиндара как на своего настоящего владетеля, и так как достоинство его, по индийскому обычаю, делалось наследственным, то они действительно и делались наконец как бы самостоятельными владельцами своей общины, платившими только вассальную подать великому моголу. Так рядом с общинным владением произошло в Индии поместное право.

При всех этих изменениях масса народа оставалась верною принципам своего учения, т. е. почти всегда сохраняла свое робкое спокойствие и равнодушие. Почитая в своих властителях не личное достоинство, а единственно олицетворение отвлеченной идеи власти, индийские народы были совершенно равнодушны к тому, кто ими владеет. Есть власть -- хорошо; надобно ей повиноваться, потому что в ней выражается могущество и мудрость Брамы. Является другая власть, пересиливающая прежнюю, -- и то хорошо; опять, значит, не без воли Брамы, который захотел теперь избрать новый орган для проявления своей силы. В этом случае индийцы были последовательны и личность всегда отделяли от звания. Обстоятельство это замечено было еще знаменитым завоевателем Бабером,10 который в своих записках говорит: "В Индии есть царский престол, равно как есть места и звания визиря, эмира и проч. Этот престол, эти места и звания и составляют единственный предмет уважения для народа. Если царю вздумается отставить какого-нибудь чиновника и заменить его другим, то, каков бы ни был вновь назначенный, все обращаются к нему с тем же уважением и повиновением, как и к прежнему. Это правило остается неизменным и в отношении к царскому престолу". Этими замечаниями Бабера объясняется для нас, почему большинство народа было совершенно равнодушно к перемене правителей, да и не считало себя вправе вмешиваться в то, что происходит между ними. Низшие классы народа были вполне убеждены, что их дело -- знать только свое звание, с его ближайшими отношениями, и только здесь могли еще являться для них сколько-нибудь живые личности. Далее же начинались мертвые отвлечения и пустые, постоянные по привычке, но не сознанные мышлением, формы без содержания. Поэтому-то, замечает Жансиньи в своем очерке Индостана, "индийцы совершенно безразличны относительно образа правления и всякое облегчение своей участи, равно как и всякое стеснение и угнетение, приписывают только ближайшим чиновникам, которые заведуют их делами". При таких общественных понятиях могла бы еще возбуждать индийца на защиту существующей национальной власти любовь к отечеству. Но, с одной стороны, предрассудки касты мешали индийцу понять кровные связи, соединяющие народ, и заставляли его признавать родною только свою касту, а все остальное считать чуждым и нечистым. С другой же стороны, общинная уединенность предохраняла массу индийских поселян и от того ложного увлечения, по которому бедняк, не имеющий хлеба и пристанища, вздумал бы гордиться обширностью и богатством своей родной страны. Народ не понимал этих воззрений, оставался верным учению браминов и предоставлял все подобные высшие взгляды своим властителям.

Рядом с индийским квиетизмом мало-помалу утвердился на почве Индии и магометанский фанатизм, в тех частях, которых владельцы и земиндары приняли ислам или были заменены мусульманскими начальниками. Кроме делийского императора, который, с титулом великого могола, долго владел всем Индостаном, замечательнейшие из мусульманских владетелей были: низам деканский, король удский, султан мисорский и набоб бенгальский. Воззрения корана в приложении к государственному управлению были не слишком далеки от индийских, хотя и разнились в своих основных началах. Успокоение ли в лоне Брамы, во всем премудро выражающего свою сущность, или убеждение в неизбежности рока -- все равно и то и другое должно было привести индийца к смиренному перенесению постигшей его судьбы. По праву ли наместника Брамы или по праву завоевателя, изложенному в коране, брал властитель с жителей свой оброк, право это в глазах индийца все-таки было равно законно: он сам всегда считал себя только временным пользователем земли, перенося право собственности па высшие лица. Поэтому мусульманский харадж11 хотя и был для поселян отяготительнее прежней подати, но всегда исправно собирался земиндарами и выплачивался райотами, т. е. земледельцами, имевшими частную поземельную собственность.

Монгольское правительство XVI и XVII веков оставило в Индии много следов своего мудрого государственного управления. Акбар, царствовавший в течение второй половины XVI века, и Аурунгзеб, умерший в 1707 году, особенно памятны своим мудрым и блестящим правлением. И действительно, Акбар определил положительными узаконениями чиновную администрацию, ввел лучшую систему сбора податей, увеличил государственные доходы, устроил дороги, завел правильные почты, ввел лучшую дисциплину в войске, произвел множество великолепных построек, доселе, даже в своих развалинах, возбуждающих изумление путешественников. Аурунгзеб в особенности прославился своими громадными и роскошными сооружениями. Вскоре по вступлении на престол он должен был приняться за оружие и войною утвердить власть свою в Декане.12 Война эта сопровождалась опустошениями и неистовствами, какими всегда отличались монгольские войны. Но зато по окончании ее Аурунгзеб предпринял здесь множество общественных работ, отчасти чтобы доказать, что он твердо решился навсегда удержать за собою вновь приобретенную землю, отчасти же и затем, чтобы дать работу жителям, разоренным войною. При нем выстроено несколько великолепных храмов, пагод, дворцов и пр., которых сооружение, по выражению одного французского писателя, служило источником жалкого прозябания для народа и символом ужасного могущества его владык.

Могущество это было велико и действительно придавало державе великого могола необыкновенный блеск и величие. Но, как мы видели, индийская община так была устроена, что ей очень мало утешения могла приносить слава и обширность державы ее повелителя. Богатство и великолепие великого могола не заставляло его отказаться от своих доходов. Напротив, с течением времени подати все увеличивались. Шер-Шах, предшественник Акбара, требовал четвертой части произведений земли. Акбар, уничтоживши некоторые косвенные налоги, установил зато годовою податью треть жатвы. Чтобы иметь менее посредствующих лиц между правительством и подданными, Акбар учредил особых чиновников, которые при сборе податей должны были иметь дело прямо с податным населением. Неизвестно, лучше ли было для жителей иметь дело с мусульманским чиновником, чем с своим общинным начальником, но правительство, конечно, выиграло при этом в скорости и верности сбора. При Акбаре вообще увеличивается в Индии число монгольских чиновников и даже учреждается сипах-салор, или субодар, что то вроде вице-короля, с военной и гражданской властью и с правом смертной казни в важных случаях. Таких субодаров было двенадцать, по числу провинций, на которые Акбар разделил свою огромную монархию. Около субодара составилась целая свита сановников, имевших различные должности и образовавших вскоре монгольскую аристократию в Индии. По принципу Акбара, аристократию нужно было беречь и возвышать во всяком случае и даже щадить ее между индийцами, которых вообще, по корану, следовало бы преследовать и истреблять, как неверных противников пророка. "Творец мира, -- говорит Акбар в своих записках, -- вверил царям господство над ними для того, чтобы они имели попечение о счастии народов и особенно заботились о чести и славе знатных фамилий". Такое воззрение, разумеется, приходилось как раз по духу индийцев, для которых учение о кастах имело столь важное значение. Следовательно, народ и при лучших из мусульманских правителей все-таки не имел ни малейшей возможности восстать из того покорного, бессмысленного унижения, до которого он доведен был предшествовавшими обстоятельствами.

Как слабо было умственное развитие народа во времена блеска монгольской династии, свидетельствует неуспех нововведений, задуманных Акбаром. Акбар (ум. 1605 г.) принадлежит к числу людей истинно гениальных. Его положение мешало отчасти его уму в совершенно свободном и окончательном развитии своих идей, но и в том, что он успел сделать, выразилась уже его умственная сила. Воспитанный в законе Магомета, окруженный поклонниками пророка, находя в исламе все удобства временной жизни и все залоги вечного блаженства, он, однако, выводами философствующего рассудка дошел до убеждения в ложности Магометова учения и оставил его. Религиозная система индийцев казалась ему в своем основании возвышеннее ислама, но и она не могла удовлетворить его. Тогда Франциск Ксавье предстал пред ним с проповедью евангелия; Акбар долго держал его при себе, выслушивал убеждения его, излагаемые со всею тонкостью и силою иезуита, позволил ему проповедовать в стране своей, но и эта проповедь ему не понравилась. Испытавши все вероучения и продолжая философствовать по-своему, Акбар составил свою религиозную систему, имеющую деистический характер.13 Он не называл себя посланником божиим и все свои положения основывал на том, что они согласны с разумом. Миром управляет, по его учению, верховное существо, к которому должно относить всякое свое действие, всякое решение, всякую мысль. Это существо не требует себе никакого внешнего богослужения: почитание его должно выражаться в постоянно добродетельной жизни и в подчинении своих личных выгод и страстей чувству всеобщей любви к человечеству. Он обнародовал свое учение и хотел его ввести в Индии. Но ни мусульмане, ни последователи браминского учения его не поняли. Религиозные идеи индийцев давно уже пришли к тому, к чему необходимо приводит всякий умственный застой. Лишившись права рассуждать, встретивши непреодолимые преграды на пути свободного умственного развития, индийцы поневоле должны были остановиться на внешности и удовольствоваться одними религиозными формами. Брамины, не имея ни охоты, ни надобности следить за духовным развитием народа, строго наблюдали за исполнением обрядов, придавали им преувеличенную важность и усердно старались о великолепии церемоний и увеличении количества жертвоприношений, которые приносили им значительные выгоды. Религиозный формализм произвел бессмысленное факирство с бесчисленными видоизменениями его уродливости, и безотрадное прозябание индийца делалось еще жалче от неблагодарного влияния браминов. В таком народе невозможно было установить религию, подобную Акбаровой, без принудительных мер; но Акбар не хотел насилия. Он решился лучше сделать уступку и прибавил к своему учению сабеистическое почитание звезд и огня: в этом виде религия его приобрела нескольких прозелитов. Тем не менее она прекратилась вместе со смертию самого Акбара.

Несколько царствований, подобных Акбарову, может быть, и вызвали бы Индию к жизни. Но положение великого могола слишком соблазнительно, особенно в такой стране, какова Индия, и в отношении к такому народу, каковы ее жители. Преемники Акбара предпочли деспотический произвол трудной заботе о развитии и благосостоянии народа. Капризы властителей вызывали ропот и противодействие даже в смиренных индийцах. Вот, например, из множества других один случай, который рассказывает мусульманский историк Феришта как образец твердости духа монгольского владыки. Магомет-Шах торжествовал какой-то праздник; на этот праздник явилась, между прочим, из Дели труппа музыкантов в триста человек. Шах так был восхищен их игрой, что тут же приказал своему визирю дать предписание радже вис-янагарскому, чтобы тот щедро вознаградил музыкантов. Вис-янагара не была подвластна Магомет-Шаху, и потому визирь, видя, что повелитель его говорит под влиянием опьянения, отложил исполнение приказа до другого дня. Но, проспавшись на другой день, Шах сказал: "Богу не угодно, чтобы из уст моих вышло пустое слово, которое бы осталось без исполнения. Отошли приказ к радже вис-янагарскому: я хочу этого". Раджа прогнал от себя посланного с шахским приказом, и началась война. Индийцы овладели одной мусульманской крепостью и вырезали гарнизон ее, около восьмисот человек. Узнавши об этом, Магомет-Шах поклялся истребить тысячу индийцев, для отомщения своих воинов, и сдержал свое слово. Он даже с излишком превзошел меру, назначенную им самому себе, так что один из приближенных осмелился заметить ему: "Ты, однако же, не клялся, государь, истребить все индийское племя". Пораженный этим замечанием, властитель велол прекратить убийства и согласился принять от раджи вознаграждение, которого сначала требовал для музыкантов. Принимая его, он самодовольно заметил: "Я не хотел, чтобы слово, брошенное на ветер, осталось пятном на моей памяти". Видя, что он в хорошем расположении духа, послы осмелились спросить его: зачем велел он убивать людей всякого пола и возраста, которые ничем не участвовали в оскорблении, какое нанес ему раджа? Он отвечал: "Это была воля божия, для меня не было выбора!" -- и в припадке великодушия он решился на будущее время постановить условие, чтобы несражающиеся были щадимы во время войны...

Такого рода поступки должны были превзойти меру всякого терпения. Против них нужно было наконец вооружиться, по безотчетному инстинкту самосохранения. Как ни сильно обезличен был индиец своим религиозным учением, как ни тяжело налегла на него рука деспотических завоевателей, но естественная любовь к жизни взяла свое. Чужеземное нашествие, довершивши бедствия страны, периодически разграбляемой собственным правительством, указало исход из страшного положения. В 1739 году персидский шах Надир опустошил и ограбил империю великого мотола, оставив из милости престол сыну Аурунгзеба, Магомету XIV. Сокровища, вывезенные им из Дели, великолепием своим превосходят самые знаменитые добычи, о которых только упоминает история. Между прочими предметами в это нашествие вывезен престол, доныне находящийся во дворце тегеранском и представляющий павлиний хвост, весь составленный из брильянтов и других драгоценных камней. Захвативши добычу, Надир-Шах тотчас же удалился из Индии, но его нашествие сильно потрясло Монгольскую империю и перелило последнюю каплю в полной чаше страданий народа. Прежде всех решились воспользоваться расслаблением Монгольской империи маратты, живущие в центральной Индии, между Нербуддою, Бераром и Аурунгабадом.14 Этот народ всегда отличался суровостью и даже дикостью; делийские владетели никогда не могли совершенно покорить их. Один из отчаянных удальцов, обладавший обширным умом и практической ловкостью, Сиваджи,15 был основателем могущества мараттов. При нем основалось сильное Мараттское государство, и вскоре владычество великого могола над Индостаном было уничтожено. В то же время Шейд-Кулыхан, названный Низам-уль-Мульком, основал сильное государство гайдерабадское.16 Несколько позже Гайдер-Али,1? достигший высшей власти из погонщика верблюдов, возвысил Мисорскую империю, процветавшую и после него при сыне его Типпу-Саибе, до начала нынешнего столетия. Все эти события, имевшие в начале своем характер возмущений, сопровождались сильными войнами и способствовали совершенному раздроблению правительственных интересов полуострова. Народ продолжал страдать в этой безурядице и, переходя от одного властителя к другому, тщетно ожидал облегчения своей участи. Не привыкши к сильным напряжениям, он уже начинал уставать от быстрого течения событий, в которых его заставляли теперь принимать участие гораздо более, чем прежде. Маленькие независимые владетели, которых множество развелось теперь на полуострове, старались тянуться за большими в великолепии; иные хотели поддерживать старинный блеск громкого имени, как, например, великий могол, только с 1803 года обязанный своим престолом милости англичан. Владения их не были уже столь обширны, как прежде, и после стольких разграблений не могли доставлять таких богатых средств, как в прежние времена; следовательно, нужно было увеличить количество налогов. Такова была логика индийских властителей, и они действовали сообразно с нею. В это время являются в Индостане сильными деятелями англичане.

Английские торговые фактории издавна существовали здесь, не предъявляя особенных претензий и предоставляя первую роль даже в торговых сношениях со страною португальцам, голландцам и особенно французам, которые в половине XVIII века пользовались обширным влиянием в Пондишери и Шандернагоре.