Если мы хотим понять, в чем здесь заключался вопрос для христиан Рима, мы должны себе выяснить, какое значение имел в то время вегетарианизм. Как раз в это время вновь ожил пифагореизм, признавший основным законом своей жизни отказ от всякой животной пищи, -- отказ, заимствованный им от орфических союзов, особенно процветавших в Египте. Подобно тому, как некогда Эмпедокл оправдывал вегетарианизм путем философии, так и теперь вегетарианство вновь горячо обсуждалось в философских школах. Перипатетики, стоики, эпикурейцы объявляли себя сторонниками мясной пищи; напротив того, учителя, примыкавшие к Платону, как-то: во II столетии Плутарх, в III -- Порфирий, -- писали против мясной пищи. Тема эта разрабатывалась и в беллетристике: Аполлоний Тианский изображается святым этой новопифагорейской жизни, связанной с вегетарианизмом и воздержанием от вина; в той же роли выступает и египетский пророк и жрец Каласирис в эфиопском романе Гелиодора. Невыясненным остается, действовали ли при этом индийские влияния, на что, по-видимому, указывают эфиопские гимнософисты Гелиодора. Влияние, которое оказали на юное христианство все эти воззрения, очевидно. Меньшее влияние они оказали на иудейство, особенно палестинское -- среди ессеев, например, не может быть и речи о вегетарианизме -- только страх перед нечистым, перед вкушением крови приводит здесь при некоторых обстоятельствах к временному воздержанию от всякого вкушения мяса. Принципиальное отрицание последнего встречаем мы лишь только среди Филоновых терапевтов, стоящих на границе между иудейскими и эллинистическими воззрениями. Именно у христиан Египта и находим мы его в наиболее отчетливой форме; оно доминирует в египетском Евангелии. Большинство лиц, стоявших во главе гностических школ, придерживаются воздержания. Оно прославляется в христианских романах в лице апостолов. Граница между церковью и сектой здесь не может быть твердо установлена, хотя церковные теологи, в большинстве случаев, стоят на той точке зрения, что все дары Господни могут быть вкушаемы христианами с благодарением.
С воздержанием от вкушения мяса связывается большею частью и воздержание от вина. Мотивы последнего ясны: вино имеет в себе нечто опьяняющее, возбуждающее чувственность. Менее понятны мотивы вегетарианизма. Некоторое влияние оказывает здесь диететика, но решающее значение она имеет в такой же слабой степени, как физиологическо-психологические теории платоновских философов о сковывании души материальным телом, которое поэтому нужно питать, лишь поскольку это абсолютно необходимо. То, что излагают Плутарх и Порфирий, в большинстве случаев производит впечатление позднейшей конструкции. Даже мысль о том, что все в мире одушевленно, едва ли также сама по себе является определяющим моментом, пока она, как у Эмпедокла, не принимает определенной формы учения о переселении душ. Воззрения указанного характера, непосредственно действующие на религиозное чувство человека, затем демонически-таинственный характер, которым для античного человека был объят акт зарождения, обожествляемый или проклинаемый им, наконец, общая склонность к аскезе, воздержанию, были, вероятно, решающими моментами. Последняя точка зрения была, несомненно, для христианской среды руководящей: мы встречаемся ведь иногда с ограничением пищи овощами, как со ступенью поста, покаяния.
Естественно, таким образом, что и в Риме ревностные защитники строго нравственного характера христианства могли выставлять требования воздержания от вкушения мяса и вина: мысль о загробной жизни христианской надежды имела для поверхностного наблюдения некоторое сходство с платоновской идеей.
Встречая наряду с этим у римских христиан особое почитание отдельных дней, например соблюдение иудейской субботы, мы абсолютно не должны удивляться; достаточно известно благодаря сатирикам, каким суеверным почитанием пользовался во всех кругах римского общества этот обычай столь презираемых во всех остальных отношениях иудеев. Оценка этого обычая, конечно, должна была повыситься в особенно сильной степени, когда римское общество вошло в прямую связь с обществом, в котором иудейский священный закон имел значение нормативной книги. Нет никакой необходимости ставить соблюдение субботы и воздержание от мяса во внутреннюю связь друг с другом, хотя, вероятно, сторонниками и того и другого были одни и те же люди. Нигде нет намека на то, что это были иудейские христиане. Именно иудаисты в данном случае прямо исключаются.
Конечно, те, которые соблюдали субботу и воздерживались от мяса, считали себя лучшими христианами: они судили других и находили, что тем недостает истинной моральной серьезности. С другой стороны, противники воздержания смотрели на воздержание первых как на слабость: правильно понимая Евангелие, настаивали они на свободе от соблюдения субботы, на своем праве вкушать всякую пищу с благодарением Богу. Возникало, таким образом, разногласие, и братская любовь подвергалась опасности. Если всмотреться внимательнее, то кажется, что Павел в том круге лиц, до которого прежде всего дошло его послание, предполагал исключительно или преимущественно присутствие людей последней категории, которых он, как в Коринфе, кратко называет сильными. Слабые принадлежали, может быть, отчасти другим кружкам. Настаивает Павел, главным образом, на том, чтобы сохранено было единство христианского братства; даже путем отказа от собственного понимания и свободы и прежде всего путем воздержания от враждебных и оскорбительных суждений.
Именно для Рима было важно, чтобы христиане не давали никакого внешнего повода к соблазну. Павел живо входит в положение мировой столицы, где вследствие накопления пролетариата была гораздо сильнее, чем в других местах, полицейская власть, где, при недоверчивом характере императорского правления, гораздо более бдительным был надзор. Вспомним, что только недавно иудеи заплатили за свои беспокойные выступления в синагогах и около синагог изгнанием из города, -- иудеи, к которым императорское правительство со времени Цезаря всегда было благосклонно. Как легко могло случиться там нечто подобное и даже худшее с христианами, в том случае, если бы они проявили себя чем-либо неприятным для правительства: июльские дни 64 года, пожар города и последовавшая за ним травля христиан ясно показали, что достаточно было одного только подозрения, чтобы тотчас прибегнуть к самым крайним мерам против христиан -- объявленные бесправными, были отданы они в жертву насилию. Тем важнее было, чтобы они со своей стороны избегали всякого повода для обвинения, и чтобы они безусловно сознавали свою обязанность послушания по отношению к начальству. Весьма возможно, что такое настроение не было общим явлением, что то здесь, то там шевелились мысли о сопротивлении. Совершенно так же, как одновременно в Фессалонике энтузиазм вызвал отвращение к работе, тот же энтузиазм мог вызвать революционные мысли. В среде маленьких, по большей части, людей, вольноотпущенных и рабов, могла, конечно, под влиянием пророков и апокалиптической литературы всплыть мечтательная идея о том, что они призваны творить мировую политику и помочь как-либо скорейшему наступлению Царства Божия на земле. Именно здесь, в Риме, "образ самой власти, господствующей над миром, принуждал к размышлению о ее существе и божественном праве", и христианство давало достаточно побуждений не признавать последнего. Обвинение в "ненависти к человечеству", которое предъявлено было к христианам в дни Нерона, могло покоиться на этом. По собственному признанию Тацита, "Анн." XV, 44, они не были поджигателями, за каковых их выдавали, и мнимые преступления, которые сделали их ненавистными в глазах народа, были, очевидно, злостной клеветой, подобной той, против которой позднее должны были защищаться апологеты. К сожалению, мы не знаем ничего точного о настроениях римских христиан и должны очень остерегаться на основании крайне общих наставлений Павла делать заключения о каких-нибудь специальных недочетах, царивших в римской общине. Павел намекает на нечто, что больше всего могло повести к конфликтам: на подати и пошлины. Римский гражданин был свободен от податей, провинциал платил их. Как обстояло дело с поселявшимися в Риме негражданами, мы не знаем. После 70 года каждый иудей должен был платить в римскую государственную казну прежнюю храмовую подать, дидрахму; для времени Юлиев-Клавдиев специальная подать с иудеев в пользу Рима не засвидетельствована. Можно было бы думать, конечно, о конфликтах, которые могли вызываться взысканием этой подати с христиан, как иудеев или приверженцев иудейства; скорее, однако, Павел имеет в виду условия, существовавшие в его провинциальных общинах. Таможенные пошлины с товаров, провозимых по морю, взимались, конечно, и в Риме так же, как и в остальных таможенных округах государства. Едва ли мыслимо, чтобы христиане держали себя уклончиво по отношению к ним. Жалобы на такие пошлины были, конечно, общими. Нравственный дух христианства характеризует тот факт, что оно вместо этих жалоб вменяло своим верующим в обязанность готовность к уплате всех таких обязательных для них поборов. И это особенно ценно ввиду того, что христиане, как граждане другого, высшего царства, с некоторым правом могли чувствовать себя свободными от всяких земных налогов (ср. Матф. 17, 25, сл.). Не было никакой внутренней связи, которая привязывала бы их к этому правительству. Сам Павел вовсе не относится к нему положительно: он старается даже отклонить всякое его влияние на свои общины, например в судебных делах, не говоря уже о том, что он, конечно, и не думал добиваться для христианства какого бы то ни было влияния на государство, что является, впрочем, признаком не ограниченного взгляда, а величественной ясности и сознания цели своих стремлений.
Все остальное, что Павел упоминает в заключительных главах послания к Римлянам, еще в меньшей степени касается специально римских отношений. Мы говорили уже об этом отделе, как о примере нравственного воспитания апостолом общин. В то же время в нем можно видеть осадок того опыта, который он вынес из своих греческо-ма-лоазийских общин. Стоит поэтому еще раз вкратце вспомнить главы 12--16 "Послания к Римлянам", чтобы отдать себе отчет в том, что Павел считает нужным упомянуть, что он подчеркивает: это будут, по всей вероятности, те недостатки, с которыми ему чаще всего приходилось сталкиваться.
Прежде всего он упоминает плотские грехи; с ними он должен был бороться, как с главным злом, везде и особенно в Коринфе: иногда отсутствует совершенно сознание, что и тело христианина является посвященным Богу орудием, храмом Святого Духа, 12, 1. С распутством тесно связаны излишества в еде и напитках, 13, 13 сл. Затем своекорыстие и высокомерие, которые не позволяют вырасти сознанию общности и взаимных обязательств, 12, 3 сл., 13, 13, и вызывают всюду беспорядки, споры и вражду. Павлу приходится бороться уже и с вялостью и инертностью, которые лишают радостной надежды, терпения в страданиях и постоянства в молитве, 12, 11 сл. Но особенно приходится ему настаивать на любви, которая была бы открыта и чужому брату, которая воздавала бы врагу благословением, а не проклятием, на любви участливой к счастью и страданию других, а не уходящей высокомерно в самое себя. Мы видим, что великий закон об отказе от всякого личного воздаяния должен был быть повторно внушаем общине, а в заключительной мысли: "Не позволяй злу восторжествовать над тобою, но побеждай зло добром" -- мы ощущаем все величие той христианской морали, которая, будучи уверена в победе, ищет проявить себя в борьбе, а не в отступлении. Она способна на это, ибо ее высшим и единственным принципом является любовь, 13, 8 сл.; ради брата любовь отказывается даже от свободы и прав, 14, 1--15, 7. В то время как для язычника представляется условием счастья никому не быть должным, для христианина долг является обязанностью, и притом в гораздо более глубоком смысле слова: долг любви безграничен.
То, что Павел здесь подчеркивает, составляет самые возвышенные мысли нагорной проповеди. Предостережения против языческих пороков звучат здесь слабо. Тот факт, что он не делает римским христианам никаких указаний относительно частностей, является почетным как для римской, так и для других его общин. Мрачная картина язычества, изображенная им в 1-ой главе, для этих общин является уже прошлым. Он рассчитывает, что христианское сознание в них достаточно сильно, чтобы заставить их отвернуться от прежнего образа жизни, 12, 2; 13, 12.