(Сказка Альфонса Додэ).
Такіе часы второй имперіи, обдѣланные въ алжирскій ониксъ, украшенные рисунками Кампана, можно купить на бульварѣ Итальянцевъ. Золоченый ключикъ перекинутъ черезъ нихъ на розовой ленточкѣ, какъ на перевязи. Часики, о которыхъ идетъ рѣчь, представляли собою прелестную, что ни-на-есть самую модную бездѣлушку, одинъ изъ лучшихъ образцовъ "articles de Paris". Издѣліе "опереточнаго" вѣка, эти часики били веселымъ, беззаботнымъ звономъ, били безалаберно и капризно, легкомысленно пропускали получасовой звонокъ, показывали что имъ вздумается; только одно они и умѣли дѣлать всегда во-время: возвѣстить хозяину, когда ему удрать изъ дому, а хозяйкѣ -- когда отправляться на свиданіе съ любовникомъ. Война съ нѣмцами застала часики на дачѣ въ Буживалѣ, въ одномъ изъ лѣтнихъ пріютовъ роскоши и нѣги, напоминающемъ хорошенькую игрушечную клѣтку, причудливо вырѣзанную изъ бумаги, склеенную изъ гипюра и кисеи на полупрозрачной шелковой подкладкѣ. Пришли баварцы и, первымъ дѣломъ, забрали наши часики. Надо, впрочемъ, отдать полную справедливость этимъ за-рейнскимъ молодцамъ: большіе они мастера укладывать вещи; доказательствомъ служитъ то, что часики-игрушка, часики-крошка, -- всѣ-то они не больше яйца горлинки,-- благополучно совершили переѣздъ среди пушекъ Круппа и фургоновъ, нагруженныхъ картечью, прибыли безъ малѣйшей царапинки изъ Буживаля въ Мюнхенъ и тамъ на другой же день появились на площади Одеона въ окнѣ магазина Аугустуса Кана, торговца рѣдкостями. Какъ ни въ чемъ не бывало, они смотрѣли новенькими съ иголочки; ихъ тоненькія, въ волосокъ, и загнутыя, какъ рѣсницы, стрѣлки бѣжали по циферблату, а золоченый ключикъ висѣлъ на перевязи изъ розовой ленточки.
Знаменитый профессоръ, докторъ Отто фонъ-Шванталеръ.
Появленіе часиковъ было настоящимъ событіемъ для Мюнхена. Тамъ еще никогда никто не видывалъ часовъ изъ Буживаля, и всякій шелъ посмотрѣть на чудесную вещицу съ такимъ же любопытствомъ, съ какимъ мюнхенцы ходили глазѣть на японскія раковины въ музей Зибольда. Съ утра до ночи передъ магазиномъ Аугустуса Кана дымились въ три ряда здоровенныя нѣмецкія трубки и благополучные обыватели Мюнхена таращили удивленные глаза, восклицали: Mein Gott!-- и въ недоумѣніи спрашивали другъ друга, къ чему можетъ быть пригодна эта крохотная бездѣлушка. Изображеніе часиковъ появилось во всѣхъ иллюстрированныхъ журналахъ; ихъ фотографическіе снимки продавались во всѣхъ магазинахъ. Профессоръ, докторъ Отто фонъ-Шванталеръ написалъ о нашихъ часикахъ свой знаменитый трактатъ: Парадоксы о часахъ, философско-юмористическое произведеніе на шестистахъ страницахъ. Въ немъ ученый мужъ основательно разобралъ вопросъ о вліяніи часовъ на жизнь народовъ и логически доказалъ, что нація, легкомысліе которой доходитъ до распредѣленія своего времени по хронометрамъ, настолько безалабернымъ, какъ маленькіе часики изъ Буживаля, должна была ожидать всяческихъ катастрофъ, подобно кораблю, рискнувшему пуститься въ море съ невѣрнымъ компасомъ... Фраза вышла нѣсколько длинновата, но я перевелъ ее буквально.
Нѣмцы ничего не дѣлаютъ легкомысленно, а потому знаменитый профессоръ, прежде чѣмъ взяться за сочиненіе Парадоксовъ, пожелалъ имѣть подъ рукою самый предметъ своего изслѣдованія для того, чтобы основательно изучить его и разобрать во всѣхъ мельчайшихъ деталяхъ, какъ то дѣлаютъ энтомологи. Профессоръ купилъ часики, и, такимъ образомъ, они переселились изъ магазина Аугустуса Кана въ гостиную знаменитаго доктора Отто фонъ-Шванталера, хранителя Пинакотеки, члена академія наукъ и художествъ, живущаго на Людвигштрассе въ квартирѣ No 24.
Домъ профессора Шванталера.
Гостиная въ домѣ Шванталера имѣла академическій и торжественный видъ залы для конференцій, и первое, что въ ней бросалось въ глаза посѣтителю, были огромные часы на мраморномъ пьедесталѣ строгаго стиля, съ бронзовою Полимніей наверху и съ необыкновенно сложнымъ механизмомъ внутри. Главный циферблатъ былъ окруженъ маленькими циферблатами; тутъ можно было видѣть не только часы и минуты, но и мѣсяцы, и времена года, и равноденствія,-- словомъ, все до перемѣнъ фазъ луны на голубомъ фонѣ въ серединѣ цоколя. Звуки, производимые этою здоровенною машиной, наполняли собою весь домъ. Снизу лѣстницы уже слышны были удары маятника, неторопливо и важно отбивающаго свой однообразный тактъ, точно отмѣривающій и разрѣзывающій жизнь на мелкіе, равные кусочки. Подъ этотъ громкій стукъ лихорадочно прыгала по циферблату секундная стрѣлка и напоминала своею хлопотливою суетой спѣшную работу паука, знающаго цѣну времени.
Бой у нихъ былъ медленный и унылый, настоящій колокольный звонъ. И всякій разъ, когда часы били, въ домѣ профессора что-нибудь совершалось: то самъ докторъ Шванталеръ отправлялся въ Пинакотеку, таща съ собою кипы бумагъ, то достопочтенная госпожа профессорша возвращалась съ проповѣди въ сопровожденіи своихъ трехъ долговязыхъ дочекъ, обвѣшанныхъ гирляндами и похожихъ на шесты, обвитые хмелемъ. По звону часовъ, минута въ минуту, начинались и кончались уроки на цитрѣ, уроки танцевъ, гимнастики, открывались фортепіано или пяльцы съ вышиваньемъ, выдвигались на середину комнаты нотные пюпитры для совмѣстнаго музицированія. Все въ домѣ было распредѣлено, установлено и продѣлывалось съ такою неизмѣнною точностью, что, глядя на всѣхъ Шванталеровъ, приходящихъ въ движеніе при первомъ ударѣ часоваго колокола, появляющихся и исчезающихъ въ широко раскрытыя двери, невольно вспоминалось шествіе апостоловъ въ часахъ страсбургской колокольни; такъ и казалось, что вотъ съ послѣднимъ ударомъ заунывнаго колокола все семейство Шванталеровъ войдетъ и спрячется въ своемъ часовомъ футлярѣ.
Поразительное вліяніе часиковъ изъ Буживаля на одно почтенное семейство города Мюнхена.
Часики изъ Буживаля были поставлены рядомъ съ монументальными часами солидной нѣмецкой работы, и вы можете себѣ представить потѣшную фигурку причудливой малявки въ такомъ сосѣдствѣ. Разъ вечеромъ супруга и дочки профессора Шванталера сидѣли въ залѣ за вышиваніями, а самъ знаменитый ученый читалъ нѣсколькимъ своимъ товарищамъ по академіи наукъ, первыя главы Парадоксовъ. Отъ времени до времени онъ прерывалъ чтеніе и бралъ въ руки часики, чтобы, такъ сказать, демонстраціей дополнить изображаемую имъ картину. Вдругъ Эва Шванталеръ, какъ бы движимая какимъ-то демономъ любопытства, краснѣя, сказала отцу: