-- Папа, сдѣлай, чтобы они позвонили.
Докторъ отвязалъ ключикъ и нѣсколько разъ повернулъ имъ заводъ. По комнатѣ пронеслись легкіе звуки хрустальнаго колокольчика, такіе бойкіе и задорные, что всей компаніи стало вдругъ отъ чего-то весело. Сразу у всѣхъ заблестѣли глаза.
-- Ахъ, какъ хорошо! Какая прелесть!-- говорили дѣвицы Шванталеръ оживленными голосами, какъ-то особенно потряхивая косами, чего прежде никогда за ними не было замѣчено.
Тогда докторъ фонъ-Шванталеръ сказалъ съ торжествующимъ видомъ:
-- Нѣтъ, вы посмотрите только, обратите вниманіе... Вѣдь, это чисто по-французски, точь-въ-точь настоящая парижанка: стрѣлки показываютъ три часа, а колокольчикъ отзваниваетъ восемь!
Всѣ много смѣялись этому и, несмотря на поздній часъ, господа ученые пустились развивать безконечныя философскія теоріи, неизмѣнно приводившія къ самымъ неопровержимымъ заключеніямъ о легкомысліи французскаго народа. Никто уже не думалъ уходить. Никто не слыхалъ даже, какъ зычный колоколъ Полимніи пробилъ страшныхъ десять ударовъ, обыкновенно разгонявшихъ по домамъ все общество. Монументальные нѣмецкіе часы были не мало озадачены происходившимъ въ почтенномъ домѣ доктора Шванталера; они въ жизнь свою не видали ни такого веселья, ни даже людей въ столь позднее время въ гостиной профессора. Выходило чортъ знаетъ что такое. Барышни жестоко проголодались отъ долгаго сидѣнья и хохота и весьма не прочь были бы поужинать. Сама сантиментальная Минна проговорила, нѣжно потягиваясь:
-- Ахъ, съ какимъ бы удовольствіемъ я съѣла теперь кусучекъ гомара!...
Живо, дѣтки, веселѣе!
Разъ заведенные, маленькіе часики изъ Буживаля зажили своею безпорядочною жизнью, начали опять продѣлывать свои непозволительныя выходки. Сначала всѣ потѣшались надъ такими выходками, но мало-по-малу, подъ веселые звуки крощечнаго колокольчика, вызванивавшаго, что ему вздумается и когда вздумается, чопорно-важный домъ Шванталера утратилъ всякое уваженіе къ точному распредѣленію времени и зажилъ беззаботно изо-дня въ день. Всѣ только о томъ и думали, какъ бы повеселиться. Жизнь казалась короткою теперь, когда всѣ часы перепутались. Все пошло -- шиворотъ на выворотъ -- по другому, по новому: о проповѣдяхъ и помина не было, уроки забыты. Всѣмъ хотѣлось шумѣть, двигаться, прыгать. Мендельсонъ и Шуманъ казались слишкомъ монотонными; ихъ замѣнили Герцогиня Герольдштейнская и Фаустъ наизнанку. Барышни отбарабанивали на фортепіано и скакали безъ удержа; знаменитый профессоръ ходилъ, какъ ошалѣлый, только и зналъ, что повторялъ:
-- Живо, дѣтки, веселѣе!