-- В этом не совсем виноваты эти дети. Алжир, куда их посылают, так, далек. Там они страдают тоской но родине, легко поддаются искушению возвратиться домой и бросают тяжелую солдатскую жизнь.
Лори застучал кулаком по столу.
-- Замолчи, мать! Вы, женщины, ничего не смыслите в этом. Живя всегда с детьми и только для них, вы спускаетесь совершенно до уровня ваших ребятишек. А я тебе скажу, что это негодяи, отступники, подлые трусы. И если бы, по несчастию, наш Христиан оказался способным на подобную подлость, то я заколол бы его своей саблей. Это так же верно, как то, что меня зовут Жоржем Лори и что я служил семь лет в егерях.
И, вытянувшись во весь рост, страшный в своем негодовании, кузнец указал на свою длинную саблю, висевшую па стене над портретом его сына-зуава, снятого в Африке. Но при виде этого честного эльзасского лица, совершенно смуглого и загорелого от солнца, он вдруг успокоился и засмеялся:
-- И хорош же я, что так скоро разгорячился! Как будто наш Христиан может сделаться пруссаком: он немало уложил их во время войны.
Эта мысль привела его в хорошее настроение. Добряк весело докончил ужин и отправился осушить пару кружек пива в гостиницу.
Старуха Лори осталась дома одна. Уложив спать своих трех мальчуганов, которые весело щебетали в соседней комнате, подобно птичкам в гнезде, она взяла свою работу и начала штопать, сидя у дверей, рядом с садом. Время от времени она вздыхала и думала про себя:
-- Правда, они трусы, отступники. Но, как бы то ни было, матери очень рады их возвращению.
Ола вспомнила то время, когда её сын, до отъезда в армию, работал здесь, в саду. Она посмотрела на колодец, откуда он брал воду для поливки цветов, в блузе, с длинными прекрасными волосами, которые были у него острижены, когда он вступил в отряд зуавов.
Вдруг она вздрогнула. Маленькая калитка, которая вела в поле, скрипнула. Собаки не залаяли; однако вошедший, держась около стен, подобно вору, крадется между ульями,