Я смотрю на него с недоверием.
-- Ты находишь, Жак?..
-- Твои стихи восхитительны, друг мой!.. И подумать, что все эти богатства скрывались в твоем чемодане, и ты ничего не говорил мне о них!.. Просто невероятно...
И моя мать -- Жак -- начинает расхаживать по комнате большими шагами, говоря с самим собой и сильно жестикулируя. Но вдруг он останавливается и, принимая торжественный вид, произносит:
-- Тут нечего сомневаться, Даниель. Ты поэт и должен оставаться поэтом... В этом твое призвание.
-- О, Жак, это ужасно трудно, в особенности начало... такое скудное вознаграждение...
-- Пустяки, я буду работать за двоих. Не бойся...
-- А домашний очаг, Жак, который мы собираемся восстановить?
-- Очаг! Я беру на себя его восстановление, ты же осветишь его блеском славы. И, подумай только, как счастливы будут наши старики у такого блестящего очага!
Я делаю еще некоторые возражения, но Жак разбивает их. Впрочем, нужно признаться, что я защищаюсь весьма слабо. Энтузиазм Жака охватывает и меня, и вера в поэтическое призвание растет во мне с каждой минутой... Мы не сходимся только в одном пункте. Жак хочет, чтобы я на тридцать пятом году жизни сделался членом французской академии,-- я же энергично протестую. Чорт с ней, с академией! Она устарела, вышла из моды, эта египетская пирамида.