-- Жак, милый, дорогой Жак, клянусь тебе, что до сегодняшнего вечера...
Он ласково прервал меня:
-- Не оправдывайся, Даниель. Я убежден в том, что ты не изменил мне... Я знал, я давно знал, что она любит тебя. Ведь я сказал тебе, -- помнишь? -- "Тот, которого она любит, ничего не говорил ей".
И бедняга стал расхаживать по комнате большими шагами. Я следил за ним, неподвижный, с красной розой в руке.
-- Я предвидел, что это случится, -- заговорил он после небольшой паузы, -- давно предвидел. Я знал, что если она увидит тебя, я перестану существовать для нее. Вот почему я так долго не решался итти с тобой "туда". Я заранее ревновал ее к тебе. Прости меня, я так любил ее!.. Однажды я решился сделать этот опыт и взял тебя с собой. В тот вечер я понял, что мне не на что надеяться. После пятиминутного знакомства она взглянула на тебя так, как не смотрела ни на кого. И ты заметил это... о, не лги, не отрицай этого. Доказательством служит то, что ты целый месяц не ходил туда. Но это не помогло мне... Каждый раз, когда я приходил к ней, она начинала говорить о тебе, и с такой наивностью, с такой доверчивостью, с такой любовью... Это было настоящей пыткой для меня. Теперь все кончено... Тем лучше.
Жак говорил еще долго все тем же спокойным, мягким голосом и со своей печальной улыбкой. Слова его вызывали во мне какое-то странное ощущение боли и радости, -- боли потому, что я чувствовал, что Жак глубоко несчастен, радости потому, что за каждым его словом выглядывали Черные Глаза, полные любви ко мне. Когда он умолк, я подошел к нему, немного сконфуженный, но не выпуская из рук красного цветка.
-- Жак, будешь ли ты теперь любить меня?-- спросил я.
Он улыбнулся и, прижимая меня к себе, тихо сказал:
-- Глупенький, я буду любить тебя еще больше прежнего.
И, действительно, красная роза нисколько не повлияла ни на отношение моей матери -- Жака -- ко мне, ни на его настроение духа. Я думаю, что он очень страдал в то время, но он никогда не показывал этого. Ни вздоха, ни жалобы. Он продолжал попрежнему бывать там по воскресеньям и попрежнему бывал приветлив со всеми; только бант галстука перестал интересовать его. Спокойный и гордый, работая до истощения, с глазами, устремленными на заветную цель -- восстановление очага, он мужественно шел по тернистому пути... О, Жак, дорогая мать моя, Жак!