И он увлек меня с собою. Мы шли по шумным улицам Парижа, прижавшись друг к другу и радуясь друг другу.
Теперь, когда Жак со мной, улица не пугает меня. Я иду с гордо поднятой головой, с апломбом трубача зуавского полка, и горе тому, кто осмелился бы смеяться надо мной! Одно только беспокоит меня -- Жак время от времени бросает на меня взгляд, полный жалости.
-- Знаешь ли, они очень недурны, твои калоши, -- произносит он, наконец.
-- Не правда ли?
-- Да, очень недурны... Но все-таки, когда я разбогатею, -- добавляет он, улыбаясь, -- я куплю тебе пару хороших сапог, которые ты будешь надевать под калоши.
Бедный Жак! Он говорит это совершенно добродушно, но этого достаточно, чтобы смутить меня. Я чувствую себя смешным в этих резиновых калошах, на широком бульваре, залитом ярким солнцем, и, что ни говорит Жак, чтобы успокоить меня насчет моей обуви, я рвусь домой.
Наконец, мы дома. Мы уселись в углу, у пылающего камина, и проводим остаток дня, весело болтая, как два воробья на крыше... К вечеру кто-то стучит в дверь. Это принесли мой чемодан.
-- Вот прекрасно! -- говорит Жак.-- Мы осмотрим твой гардероб.
-- Чорт возьми, мой гардероб!..
Осмотр начинается. Надо видеть наши комически-жалкие лица при составлении инвентаря. Жак, стоя на коленях у чемодана, вынимает предметы один за другим, выкрикивая: