Как раз в это время появилась на свет мадемуазель Пьерот, и с тех пор благосостояние севенца пошло в гору. Сделавшись сначала участником торгового дома Лалуэ-тов, он позже стал его компаньоном, а вскоре затем старик Лалуэт, окончательно потеряв зрение, передал Пьероту всё дело, и тот выплачивал ему ежегодно известную сумму. Оставшись полным хозяином этого дела, севенец так его расширил, что в три года смог выплатить всё Лалуэту и, освободившись от всяких обязательств, стал во главе прекрасного, великолепного обставленного магазина... Именно в этот момент, точно выждав время, когда её муж больше не будет в ней нуждаться, Большая Роберта заболела и умерла от переутомления.
Вот история Пьерота в том виде, в каком передал мне ее в этот вечер Жак по дороге в Сомонский пассаж, и так как путь туда был длинный, -- мы выбрали самую дальнюю дорогу для того, чтобы показать парижанам мой новый пиджак, -- то я успел близко познакомиться со славным севенцем раньше, чем увидел его. Я узнал, между прочим, что у добряка Пьерота было два кумира, которых нельзя было касаться: его дочь и старик Лалуэт. Узнал также, что он немножко болтлив и что его утомительно слушать, так как он говорит медленно, подыскивая слова, вечно что-то бормочет и не может произнести трёх слов сряду, не прибавив: "Вот уж, правда, можно сказать..." Это объяснялось тем, что севенец никак не мог привыкнуть к нашему языку, и думал всегда на лангедокском наречии, постепенно переводя все это на французский язык, и фраза "вот уж, правда, можно сказать", которую он так часто вставлял в свою речь, давала ему время на то, чтобы проделать эту работу. По словам Жака, он не говорил, а переводил. О мадемуазель Пьерот я узнал только, что ей шестнадцать лет и что зовут ее Камиллой. Ничего больше. В этом пункте Жак был нем, как рыба.
Было около девяти часов, когда мы пришли в магазин бывший Лалуэта. Собирались запирать. Болты, ставни, железные брусья -- все принадлежности основательных запоров -- лежали в куче на тротуаре у полуоткрытой двери. Газ был потушен, весь магазин погружен во мрак, за исключением конторки, на которой стояла фарфоровая лампа, освещавшая столбики золотых монет и чье-то толстое, красное, смеющееся лицо. В комнате, смежной с магазином, кто-то играл на флейте.
-- Здравствуйте, Пьерот! -- воскликнул Жак, подходя к конторке (я стоял рядом с ним, и свет лампы падал прямо на меня). -- Здравствуйте, Пьерот!
Пьерот проверял кассу. Услыхав голос Жака, он поднял глаза и, увидев меня, громко вскрикнул, всплеснул руками и уставился на меня с раскрытым от изумления ртом.
-- Ну, что?! -- с торжествующим видом спросил Жак, -- что я вам говорил?!
-- О, господи, боже мой! -- прошептал Пьерот. -- Мне кажется, что... Вот уж, правда, можно сказать... Мне кажется, что я вижу её.
-- Особенно глаза, -- прервал его Жак, -- посмотрите на глаза, Пьерот!..
-- И подбородок, господин Жак, подбородок с ямочкой, -- ответил Пьерот и приподнял абажур, чтобы лучше меня разглядеть.
Я ничего не понимал. Они рассматривали меня, подмигивая и делая друг другу какие-то знаки.