В этот вечер мы с ним долго гуляли по набережным. У наших ног тихая темная река отражала тысячи звезд, похожих на рассыпанный жемчуг. Скрипели якорные канаты больших судов. Так приятно было не спеша бродить в полумраке, слушая Жака, говорившего мне о своей любви... Он любил всей душой, но его не любили; он прекрасно знал, что его не любят.
-- Так она, наверно, любит кого-нибудь другого, Жак.
-- Нет, Даниэль, я не думаю, чтобы до сегодняшнего вечера она кого-нибудь любила.
-- До сегодняшнего вечера! Жак, что ты хочешь этим сказать?
-- Да то, что тебя все любят, Даниэль, и она тоже может тебя полюбить...
Бедный, милый Жак! Нужно было слышать, каким грустным и покорным тоном он говорил это. Чтобы успокоить его, я громче расхохотался, громче, может быть, даже, чем хотел.
-- Черт возьми, какие у тебя фантазии!.. Неужели же я так неотразим, и разве мадемуазель Пьерот так легко воспламеняется?.. Нет, нет, успокойся, Мама Жак: мадемуазель Пьерот так же мало интересует меня, как и я ее. Не меня тебе бояться, во всяком случае.
Я говорил вполне искренне: мадемуазель Пьерот не существовала для меня... Другое дело -- Чёрные глаза!
Глава VII. Красная роза и чёрные глаза
После первого посещения бывшей фирмы Лалуэт я некоторое время не возвращался туда. Но Жак продолжал свои воскресные паломничества и всякий раз придумывал для своего галстука какую-нибудь новую обольстительную форму банта. Галстук Жака представлял собою целую поэму, поэму пылкой и в то же время сдержанной любви, нечто вроде восточного селяма [восточное приветствие, сокращенное "селям-алейкум" -- мир вам"], один из тех эмблематических букетов, которые турецкие аги [Ага (турецк.) -- господин.] преподносят своим возлюбленным, искусно выражая подбором цветов оттенки страсти.