Объясните мне, почему Мама Жак был так уверен найти меня в Монпарнасе? Ведь с того дня, как я написал ему то ужасное письмо, которое никогда не было отправлено, я давно уже мог бы оставить этот театр, мог и вовсе не поступить туда... Но нет! Им, по-видимому, руководил инстинкт матери. Он был твердо убежден, что найдет меня именно там и в тот же вечер увезет меня оттуда. При этом он рассуждал совершенно правильно: "Я могу увезти его только в том случае, если он будет один, если эта женщина ни о чем не догадается". И это удержало его от непосредственного обращения в театр за всеми нужными ему сведениями. Кулисы очень болтливы; одно слово могло вызвать тревогу... Он предпочел удовлетвориться афишами и получить справку от них.
В парижских предместьях театральные афиши прибивают обычно к дверям местных винных лавок, где они красуются за решеткой, как объявления о свадьбах в эльзасских деревнях. Читая эти афиши, Жак громко вскрикнул от радости.
В этот вечер в Монпарнасском театре давали "Марию-Жанну", пятиактную драму, при участии госпожи Ирмы Борель, Дезире Левро, Гинь и других, а до нее -- водевиль "Любовь и слава" в одном действии с участием гг. Даниэля, Антонена и мадемуазель Леонтины.
"Прекрасно! -- подумал Жак. -- Они играют в разных пьесах, а потому я не сомневаюсь в успехе моего плана".
И он вошел в одно из кафе вблизи Люксембургского сада, чтобы подождать там, пока можно будет привести этот план в исполнение. Вечером он отправился в театр. Спектакль уже начался. Он почти целый час прохаживался по галерее перед подъездом театра вместе с городскими стражниками.
Время от времени до него доносились аплодисменты публики, напоминавшие шум отдаленного града, и сердце сжималось у него при мысли, что, может быть, это аплодируют кривляньям его "мальчика"... Около девяти часов шумная волна зрителей хлынула на улицу. Водевиль только что кончился, и в толпе слышался еще веселый смех. Одни что-то насвистывали, другие перекликались... разноголосый рев парижского зверинца. Что вы хотите?! Это ведь не разъезд после спектакля итальянской оперы!
Жак подождал еще немного, затерянный в этой шумной толпе, а потом, к концу антракта, когда все возвращались в театральный зал, проскользнул в черный, грязный коридор, служивший проходом для актеров, и спросил Ирму Борель.
-- Её нельзя сейчас видеть, -- ответили ему, -- она уже на сцене.
Тогда Жак -- он был хитёр, как дикарь, -- произнес самым спокойным голосом:
-- Если мне нельзя видеть госпожу Ирму Борель, то будьте добры вызвать господина Даниэля, -- он передаст ей что нужно.