-- Нет, я не спала, но как будто видела сон. Мне снилось, что я умираю. Я была как раз на границе этого мира и склонялась к другому миру... Да, так склонялась, что, казалось, вот-вот я упаду... Тебя я еще видела и часть этой комнаты, но я была уже по ту сторону, и что поражало меня, так это тишина жизни рядом с великим шумом, производимым мертвыми, шелестом крыльев, жужжаньем муравейника, тем гулом, который море оставляет внутри больших раковин. Выходило так, что смерть населена и загромождена больше жизни... И это было до того сильно, что мне казалось, что уши мои слышат в первый раз и что у меня открылось новое чувство.
Она говорила медленно своим хриплым, свистящим голосом. После некоторого молчания она снова заговорила с тем последним остатком напряжения, которое могло еще быть в ее разбитом и больном горле:
-- Вся голова моя гудит... Первая награда за воображение -- Гортензии Лё-Кенуа из Парижа!
Послышалось рыдание, заглушённое стуком двери.
-- Видишь, -- сказала Розали, -- это мама ушла... Ты огорчаешь ее...
-- Нарочно... Каждый день понемногу... чтобы потом она не так сильно горевала, -- отвечала совсем тихо молодая девушка.
По большим коридорам старого провинциального дома несся стремглав мистраль, выл под дверями, яростно встряхивая их. Гортензия улыбалась.
-- Слышишь... О, как я люблю это... Так и кажется, что ты далеко... в разных странах!.. Бедная милочка, -- прибавила она, беря сестру за руку и поднося эту руку к губам усталым жестом, -- какую дурную шутку сыграла я нечаянно с тобой... теперь твой ребенок будет южанином по моей вине... ты мне никогда этого не простишь, ты, ф_р_а_н_ц_у_ж_е_н_к_а!
Посреди завываний ветра до нее донесся свисток локомотива, заставивший ее вздрогнуть.
-- А! семичасовой поезд...