-- Я полагаю, что ты не намерен читать нам эту дребедень до конца... Довольно и того, что ты нам ее принес.
Он пробежал статью тем быстрым взором, который отличает общественных деятелей, привыкших к ругательствам прессы. "...Провинциальный министр... канатный плясун... Руместан из Вальмажура... просвистал министерство и прорвал свой тамбурин"... Он потерял скоро терпение, спрятал мерзкую газету в свой глубокий карман, потом встал, задыхаясь от внутренней злобы, от которой вздувалось его лицо, и сказал, взяв под руку г-жу Лё-Кенуа.
-- Идемте обедать, мама... Это мне урок не увлекаться вперед всякими бездарностями.
Они шли рядом, все четверо. Гортензия уныло потупила глаза:
-- Мы имеем дело с высоко талантливым артистом, -- сказала она, стараясь придать твердости своему несколько хриплому голосу,-- и не следует делать его ответственным за несправедливость публики и насмешки газет.
Руместан остановился.
-- Талантливый... талантливый... ну, да... Я не отрицаю... Но он чересчур экзотичен...
И, помахивая зонтиком, он добавил:
-- Надо остерегаться юга, сестричка, надо остерегаться юга... Не следует злоупотреблять им... Париж может утомиться.
И он продолжал свой путь размеренными шагами, спокойный и холодный, точно житель Копенгагена; и наступившее молчание нарушалось только треском мелких камешков под ногами, тем треском, который похож в иных обстоятельствах на раздавливание или на кромсование гнева, или мечты. Когда они очутились перед гостиницей, откуда из десяти окон огромной столовой несся стук ложек о тарелки, Гортензия остановилась и спросила, поднимая свою опущенную голову: