Они вышли на рассвете. Шел снег. За плечами у них болтались котомки, а на груди, под куртками, были спрятаны газеты. У городских ворот стоял часовой. Спутник Стенна обратился к нему и начал просить плачущим голосом:
-- "Пропустите нас, монсье, наша мать больна, отец умер. Мы с братцем пойдем поискать картошек в поле"! Солдат взглянул на них, бросил взгляд на белую дорогу, пустынную...
-- "Проходите, живо"!
Когда они достигли уже Суассонского железнодорожного пути их встретило затруднение, -- и долго сержант допрашивал старшего пока наконец, решили их пропустить и даже предложили согреться и передохнуть немного в землянке.
А когда они миновали траншеи, -- они вышли на поляну, в конце которой высилась белая стена, испещренная дырами, -- к ней-то они и направлялись. Мальчуган отлично знал дорогу.
-- "Вернемся", -- просил Стенн.
Совсем близко послышался треск, будто заряжали ружье.
-- "Ложись" -- приказал мальчуган Стенну и сам бросился на землю.
И свистнул. Такой же свист послышался в ответ. Тогда они поползли и остановились только у стены, где их ждали, потому что тотчас же, как из под земли, показались желтые усы и каска. Стена оказалась оградой большого сада. В саду, в домике садовника, расположились пруссаки. В одной из комнат солдаты играли в карты, а в двух других кутили офицеры, -- бренчали на рояле, вылетали и хлопали пробки из бутылок шампанского. Наших парижан приветствовали громким "Ура", нетерпеливо вырвали из рук газеты и налили мальчикам вина. Спутник Стенна был здесь своим человеком и по-видимому его болтовня, пересыпанная хулиганскими словечками, доставляла пруссакам наслаждение и они выпивали ее с жадностью, точно вино и наслаждались грязью еще неведомого им Парижа.
Стенн выпил налитое ему вино. И хотя у него очень скоро закружилась голова, все же он слышал хотя и смутно голос своего сегодняшнего товарища, расспросы пруссаков и вдруг ясно понял, что тот сообщал врагам и о том, что французские стрелки готовятся к атаке ночью, и что вражеский пароль уже известен в лагере...