Стенн вскочил со стула:
-- "Послушай этого не надо, да и откуда ты все узнал"?
Хохот был ему ответом. Пруссаки мигом бросили карты и вино, заговорили по-немецки, а затем, дав деньги старшему из детей, показали им на дверь.
Дети быстро бежали домой, на спине в котомках и мешках несли картофель, которого им дали пруссаки; они дошли до стрелков и Стенн хотел уже во всем им сознаться, как спутник его крикнул на него:
"Если ты скажешь хотя слово, нас расстреляют"...
Страх не дал говорить Стенну. Не доходя городских ворот начался дележ денег. И, я должен заметить, что он был справедливым!
Миновали ворота и Стенн остался один. Париж стал чужим, так казалось ему теперь. Прохожие смотрели на него так, словно знали где он был.
В грохоте колес и в доносившемся барабанном бое с набережной от различных точно припев "Шпион", "шпион"...
Давно не был так хорошо расположен старик отец -- сегодня вести были прекрасные. Старик посматривал на ружье, висевшее на стене и улыбаясь говорил сыну:
-- Жаль, что ты не взрослый -- показал бы ты пруссакам: и за себя, и за меня!... Около восьми часов донеслись раскаты канонады. Маленький Стенн совсем бледный, под предлогом усталости пошел рано спать. Но не уснул. Гремела канонада, а ему мерещились стрелки, падавшие в западню пруссаков. Он видел доброе лицо сержанта, ему представился он распростертый на снегу, а подле него много, много других. А цена всей этой крови, эти ненавистные экю, запрятанные теперь под его подушкой...