Амбруа.
Вѣдь только онъ одинъ и былъ моимъ товарищемъ въ эти скучныя воскресенья когда ты все свое время отдаешь приходу; смотря на портретъ, я какъ-бы бесѣдовалъ съ нимъ о прошломъ. (Кладетъ еще сахару въ чашку). При томъ, Гертруда, говоря по совѣсти, мы должны позаботиться о портретѣ если не для себя, такъ для родныхъ и знакомыхъ Леопольда. Ты помнишь, какъ онъ былъ любезенъ и добръ ко всѣмъ знавшимъ его и, на оборотъ -- какъ всѣ его любили? (встаетъ). Помнишь, какой онъ былъ веселый, какъ онъ шутилъ, смѣялся и острилъ надъ всѣмъ и -- какъ умно острилъ!...
Гертруда.
Да... даже черезъ-чуръ...
Амбруа.
(Поправляя мантилію на Гертрудѣ). Что-жъ, въ этомъ ничего нѣтъ дурнаго. Впрочемъ, сказать правду, ты никогда не могла сочувственно относится къ остроумію Леопольда. Его пылкая, страстная натура не вызывала въ тебѣ никакого отклика и ты отвѣчала ему всегда невозмутимымъ спокойствіемъ. (Кладетъ въ чашку сахару).
Гертруда.
Это будетъ уже десятый кусокъ сахара, положенный тобой въ кофе. {Беретъ сахарницу и запираетъ въ буфетъ, отъ котораго ключъ прячетъ въ карманъ).
Амбруа.
О, какъ я однако сталъ разсѣянъ!... (Садится). Гертруда, другъ мой, ты была бы милѣйшей женщиною въ мірѣ, если бы отказалась хоть разъ сегодня отъ обѣдни... А? Что ты на это скажешь? Мы бы прелестно провели время. Сейчасъ бы засѣли за зеленый столъ и въ веселой бесѣдѣ, вызваемой воспоминаніями, развлекаясь пикетомъ, не замѣтили, какъ пролетѣло бы время до обѣда!... Ну, что скажешь?..