-- Кто я?... Спросите мое имя у пантеръ Саккара, у львовъ Атласскихъ горъ,-- они, быть можетъ, вамъ за меня отвѣтятъ.
Всѣ отодвинулись подальше,-- всѣмъ стало жутко.
-- Позвольте, однако,-- заговорилъ художникъ,-- въ чемъ же вы нашли неправильность?
-- А вотъ въ чемъ,-- смотрите на меня! Тартаренъ притопнулъ два раза ногой такъ, что съ пола поднялась пыль столбомъ, перехватилъ лѣвою рукой свою кирку, прижалъ ея конецъ къ плечу и замеръ въ позѣ стрѣлка.
-- Превосходно! Чудесно!... Онъ правъ... Стойте такъ, не шевелитесь...
Потомъ, обращаясь къ мальчику, художникъ крикнулъ:
-- Скорѣй, картонъ... карандаши!
На самомъ дѣлѣ тарасконецъ такъ и просился на картину,-- коренастый, широкоплечій, съ наклоненною головой, до половины ушедшій въ шлемовидный passe-montagne, съ пылающимъ взоромъ, прицѣливающимся въ дрожащаго отъ страха ученика. О, чудо воображенія! Онъ взаправду былъ увѣренъ, что стоитъ на Альторфской площади, что въ дѣйствительности цѣлитъ въ родное дитя, котораго у него никогда не бывало, имѣя при себѣ запасную стрѣлу, чтобъ убить злодѣя своей родины. И его убѣжденіе было такъ сильно, что сообщилось всѣмъ присутствующимъ.
-- Это онъ... Вильгельмъ Тель! -- повторялъ художникъ, сидя на скамейкѣ и лихорадочною рукой набрасывая эскизъ на картонъ.
-- Ахъ, государь мой, какъ жаль, что я не зналъ васъ раньше! Съ васъ бы я написалъ моего Вильгельма Теля.