Бонпаръ понизилъ голосъ:
-- Тш! Потомъ... не здѣсь...-- и тотчасъ же заговорилъ опять громко:-- Ну, а какъ вы тамъ въ Тарасконѣ? Что хорошенькаго подѣлывается у васъ? Вы мнѣ не сказали, однако, какими судьбами попали въ наши горы.
Очередь сердечныхъ изліяній была за Тартареномъ. Безъ гнѣва, но съ оттѣнкомъ тихой старческой грусти, охватывающей съ годами утомленныхъ жизнью великихъ художниковъ, необыкновенныхъ красавицъ, всѣхъ побѣдитедей народовъ и сердецъ, онъ разсказалъ про измѣну соотечественниковъ, про заговоръ отнять у него президентство и про свое рѣшеніе совершить геройскій подвигъ, водрузить тарасконское знамя выше, чѣмъ кто-либо его водружалъ до сихъ поръ,-- доказать, наконецъ, альпинистамъ Тараскона, что онъ достоинъ... всегда достоинъ... Его голосъ оборвался отъ волненія. Онъ пересилилъ себя и продолжалъ:
-- Вы меня знаете, Тонзагъ...
Невозможно передать словами, сколько искренняго чувства, сколько сближающей ласки слышалось въ голосѣ, какимъ онъ произнесъ это трубадурское имя,-- точно руку пожалъ мысленно или на грудь къ себѣ привлекъ.
-- Вы меня знаете, надѣюсь! Вы помните, уклонялся ли я, когда надо было идти на львовъ, да и во время войны, когда мы вмѣстѣ организовали защиту клуба?...
Бонпаръ поддакивалъ энергическими кивками головы. Еще бы, точно вчера было!
-- Такъ вотъ, мой другъ, чего не могли сдѣлать ни львы пустыни, ни пушки Круппа, то удалось сдѣлать Альпамъ... Я боюсь...
-- О, не говорите этого, Тартаренъ!
-- Почему? -- кротко возразилъ герой.-- Я говорю это потому, что это правда...