-- И я тоже...-- вздохнулъ Паскалонъ.-- Этотъ туманъ... эти лужи стоячей воды... уныніе какое-то... такъ бы и заплакалъ.
Бравида, съ своей стороны, выражалъ то же недовольство, опасаясь приступовъ ревматизма.
Тартаренъ остановилъ ихъ строгимъ замѣчаніемъ. Неужели они ни во что ставятъ возможность разсказать, по возвращеніи домой, что видѣли тюрьму Боннивара, написали свои имена на ея историческихъ стѣнахъ рядомъ съ именами Руссо, Байрона, Виктора Гюго, Жоржъ-Зандъ, Евгенія Ею?... Вдругъ, не докончивши тирады, президентъ смолкъ, измѣнился въ лицѣ... Передъ нимъ мелькнула знакомая шапочка на бѣлокурой головкѣ... Не останавливая даже омнибуса, ѣхавшаго, впрочемъ, шагомъ въ гору, онъ выскочилъ на мостовую и крикнулъ пораженнымъ альпинистамъ:
-- Увидимся въ отелѣ...
Онъ узналъ молодую дѣвушку и пустился за нею почти бѣгомъ. На его зовъ она оглянулась и остановилась.
-- А, это вы,-- сказала она, пожимая ему руку, и пошла впередъ.
Онъ пошелъ рядомъ, слегка запыхавшись, и началъ извиняться въ томъ, что такъ внезапно уѣхалъ, даже не простившись... пріѣздъ его друзей... необходимость восхожденія, слѣды котораго еще видны на его лицѣ... Она молча слушала, не глядя на него, и быстро шла дальше. Тартарену показалось, что она поблѣднѣла, какъ бы осунулась; въ лицѣ замѣтно было что-то жесткое и рѣзкое, но вся фигура была такъ же изящна и граціозна, такъ же капризно вились ея золотистые волосы.
-- А вашъ братъ... какъ онъ поживаетъ? -- спросиль Тартаренъ, котораго нѣсколько стѣсняли ея молчаніе и видимая холодность.
-- Братъ? -- она вздрогнула.-- Ахъ, да! Вѣдь, вы не знаете... Пойдемте, пойдемте...
Они шли уже за городомъ, по дорогѣ, окаймленной виноградниками, спускающимися къ озеру, и дачами съ хорошенькими садиками. Отъ времени до времени имъ встрѣчались, очевидно, пріѣзжіе иностранцы, съ исхудалыми, больными лицами, какія такъ часто можно видѣть въ Ментонѣ, въ Монако... Только тамъ солнце все скрашиваетъ и скрадываетъ, тогда какъ подъ этимъ сумрачнымъ небомъ страдальческое выраженіе лицъ явственнѣе бросалось въ глаза.