-- Пойдите, Спиридонъ, взгляните, кто...
Взрывъ громкаго смѣха раздался изъ комнаты, въ которую вошелъ посланный на развѣдку тарасконскій "гонгъ". Черезъ минуту онъ уже вводилъ за-руку длиннаго, носастаго молодца, съ плутоватыми глазами, обвязаннаго вокругъ шеи салфеткой, какъ ученая "лошадь-гастрономъ" въ циркѣ.
-- Э! Бонпаръ!...
-- А-а! нашъ враль!...
-- Тэ! Здорово, Гонзагъ... Какъ ты?...
-- Душевно радъ, господа, душевно радъ!...-- Курьеръ пожалъ протянутыя ему руки и усѣлся вмѣстѣ съ тарасконцами, чтобы раздѣлить съ ними блюдо грибовъ съ чеснокомъ, приготовленное самою хозяйкой гостиницы, ненавидѣвшею, какъ и ея мужъ, табль-д'отныя кушанья.
Вкусъ ли національной стряпни, или радость встрѣтить земляка, милѣйшаго Бонпара съ его неисчерпаемою фантазіей, такъ подѣйствовали на пріятелей, но дѣло въ томъ, что усталости и дремоты -- какъ не бывало; потребовали шампанскаго, развеселились, послышались смѣхъ и громкіе крики, сопровождаемые энергическими жестами, выраженіями дружескихъ чувствъ.
-- Теперь я съ вами... не покину васъ,-- говорилъ Бонпаръ.-- Мои перувіянцы уѣхали... Я свободенъ...
-- Свободенъ!... Славно!... Завтра же мы съ вами отправляемся на Монъ-Бланъ.
-- А, вы завтра хотите на Монъ-Бланъ? -- довольно сдержанно спросилъ Бонпаръ.