-- Я-то менѣе, чѣмъ кто-нибудь, имѣлъ на это право, потому что и самъ много лгалъ въ моей жизни... И въ этотъ страшный, быть можетъ, послѣдній мой часъ я чувствую необходимость признаться, снять съ моей души тяжесть, принести публичное покаяніе въ моихъ обманахъ.
-- Въ обманахъ... вы?
-- Выслушайте меня, другъ... Начать съ того, что я никогда не убивалъ львовъ.
-- Это меня нисколько не удивляетъ...-- говоритъ Бонпаръ спокойно.-- Такъ развѣ же стоитъ мучиться изъ-за такой малости?... Вѣдь, это же не мы... это все наше солнце дѣлаетъ; мы родимся съ лганьемъ... Да хоть бы я... Развѣ я хоть разъ въ жизни сказалъ правду?... Стоитъ мнѣ ротъ открыть, а нашъ югъ-то -- тутъ какъ тутъ, такъ и подхватываетъ. Я разсказываю про людей, а самъ ихъ въ глаза не видывалъ, говорю про страны, и никогда въ нихъ не бывалъ... И изъ всего этого составляется такой переплетъ всякихъ небылицъ, что я уже и самъ не могу въ немъ разобраться.
-- Это воображеніе! -- вздыхаетъ Тартаренъ.-- Это оно въ насъ лжетъ.
-- И наша ложь никогда никому не причинила зла, тогда какъ злой человѣкъ, завистливый, какъ Костекальдъ...
-- Не напоминайте мнѣ никогда объ этомъ негоднѣ!-- прерываетъ его П. А. K., охваченный внезапнымъ припадкомъ злости.-- Чортъ его возьми! Что-же, легко, что ли...
Испуганный жестъ Бонпара остановилъ его.
-- Ахъ, да, глыба...-- и, понизивши тонъ, вынужденный изливать свой гнѣвъ шепотомъ, бѣдняга Тартаренъ продолжаетъ, дѣлая огромныя и забавныя усилія говорить непривычнымъ тихимъ голосомъ:
-- Легко, что ли, умирать во цвѣтѣ лѣтъ по милости мерзавца, который теперь преспокойно попиваетъ кофе на Городскомъ кругу!...