Но Доллингеръ не можетъ встать. Онъ волнуется, онъ зоветъ, а шествіе продолжаетъ идти цѣлые часы, и когда оно удалилось, съ наступленіемъ вечера, во всѣхъ этихъ прекрасныхъ равнинахъ, усѣянныхъ колокольнями и фабриками, воцаряется молчаніе. Весь Эльзасъ ушелъ, только одинъ кольмарскій судья остается на верху, пригвожденный къ своему позорному столбу, сидящій и несмѣняемый.
Вдругъ сцена перемѣняется.
Деревья, черные кресты, ряды могилъ, толпа въ траурныхъ одеждахъ. Это кольмарское кладбище въ день какихъ-то торжественныхъ похоронъ. Всѣ городскіе колокола звонятъ. Совѣтникъ Доллингеръ умеръ. Чего не могла сдѣлать честь, то сдѣлала смерть, она отвинтила несмѣняемаго судью отъ его кожаннаго кружка, уложила во всю длину человѣка, упорно желавшаго сидѣть.
Видѣть себя во снѣ умершимъ, оплакивать самого себя, нѣтъ ощущенія ужаснѣе этого. Съ надорваннымъ сердцемъ, онъ присутствуетъ на своихъ похоронахъ. Но всего болѣе сокрушаетъ его то, что въ этой огромной толпѣ, тѣснящейся около него, онъ не видитъ ни одного друга, ни одного родственника. Никого изъ Кольмара, все одни пруссаки. Прусскіе солдаты споровождали гробъ, члены прусской магистратуры распоряжались похоронной процессіей, рѣчи на могилѣ его произносились все пруссаками, и земля, которую бросали на него, и которая казалась ему такой холодной, увы! была прусской землей.
Вдругъ толпа разступилась почтительно. Великолѣпный бѣлый кирассиръ, скрывавшій подъ своимъ плащомъ что-то, походившее на большой вѣнокъ изъ иммортелей, приблизился къ могилѣ. Кругомъ послышалось:
"Вотъ Бисмаркъ, вотъ Бисмаркъ..." И кольмарскій судья подумалъ:
-- Вы оказываете мнѣ большую честь, ваше сіятельство, во еслибъ тутъ былъ мой маленькій Мишель...
Страшный взрывъ хохота помѣшалъ ему кончить... Хохота безумнаго, скандальнаго, дикаго, неудержимаго...
-- Что это съ ними? спросилъ себя въ ужасѣ судья. Онъ привстаетъ и смотритъ. Графъ Бисмаркъ благоговѣйно положилъ на могилу судьи его кружокъ, его кожанный кружокъ, съ надписью: "Судьѣ Доллингеру, отъ прусской магистратуры. Вѣчная память и глубокое сожалѣніе".
Отъ одного конца кладбища до другого всѣ смѣются, хохочутъ до слезъ, до упаду... и эта шумная, грубая прусская веселость отдается даже въ глубинѣ склепа, гдѣ мертвецъ плачетъ, подавленный стыдомъ, опозоренный...