-- Извините, генералъ. Но я бы попросилъ васъ объяснить, какъ это случилось, что ваши солдаты требуютъ отъ васъ вести ихъ въ походъ, а меня просятъ не трогать ихъ съ мѣста?... Вотъ читайте сами!
И префектъ, улыбаясь, подалъ ему слезное прошеніе двухъ полевыхъ кроликовъ, двухъ, наиболѣе азартно требовавшихъ отправленія въ походъ. Прошеніе только что было получено въ префектурѣ съ приложеніемъ свидѣтельствъ врача, приходскаго священника и нотаріуса, и въ этомъ прошеніи кролики умоляли перевести ихъ въ разрядъ капустниковъ по ихъ полной немощности и неспособности къ полевой службѣ.
-- У меня больше трехсотъ такихъ прошеній,-- говорилъ префектъ, продолжая улыбаться.-- Теперь вы понимаете, генералъ, почему мы не торопимся отправлять въ походъ вашу команду. Къ несчастью, и безъ того уже слишкомъ много было отправлено такихъ, которымъ всего желательнѣе было оставаться дома. Довольно съ насъ, больше не требуется... А за симъ, спаси Господь Францію, и -- мое почтенье вашимъ кроликамъ!
Прощальный пуншъ.
Нечего, кажется, говорить о томъ, въ какомъ плачевномъ настроеніи вернулся храбрый генералъ въ Тарасконъ. Но тутъ его ждала совсѣмъ неожиданная исторія: въ его отсутствіе тарасконцы порѣшили устроить по подпискѣ прощальный пуншъ для отправляющихся на войну кроликовъ. Напрасно увѣрялъ доблестный Бравида, что не стоитъ затѣвать никакихъ пуншей, такъ какъ никто никуда не пойдетъ,-- подписка уже состоялась, и пуншъ былъ заказанъ; оставалось только его распить,-- его и роспили. Въ слѣдующее же воскресенье вечеромъ въ залахъ меріи происходила трогательная церемонія съ прощальнымъ пуншемъ, и до бѣлой зари тосты и виваты, рѣчи и патріотическія пѣсни потрясали муниципальныя стекла. Каждый отлично зналъ, разумѣется, настоящее значеніе этого прощальнаго банкета; національные гвардейцы-капустники, платившіе за пуншъ, были твердо увѣрены, что ихъ товарищи никуда не отправятся; въ томъ же были убѣждены и пившіе его полевые кролики, а также и почтенный помощникъ командира, растроганнымъ голосомъ клявшійся передъ этими храбрецами, что онъ готовъ вести ихъ въ бой, зналъ лучше, чѣмъ кто-нибудь, что никто не двинется съ мѣста... Но все равно! Такой ужь необыкновенный народъ эти южане: съ концу прощальнаго пиршества всѣ плакали, всѣ обнимались и, что всего замѣчательнѣе, всѣ были совершенно искренни, даже самъ генералъ.
Въ Тарасконѣ, какъ и на всемъ югѣ Франціи, я часто наблюдалъ такія вліянія миражей.