-- Милая, милая мамочка! -- восторженно восклицала она. Какая ты хорошенькая! Ну точно картинка! Не правда ли, Ганс?
-- Да, настоящая картинка, -- весело ответил Ганс, тоже любуясь матерью. -- Мне только не нравятся эти чулки на руках.
-- Совсем не чулки, а митенки, Ганс! Мама много работает, и потому у нее загрубели руки; митенки тем и хороши, что под ними совсем не заметно этого. Но зато подальше, вот тут, у тебя очень белые руки, мама, гораздо белее моих! Жаль только, что корсаж тебе как будто мал и узок. Ты, должно быть, выросла, мамочка?
Метта расхохоталась:
-- Нет, моя девочка. Дело в том, что весь этот наряд был сделан в то время, когда я была совсем молоденькая и тоненькая, как вот эта мутовка для сбивания масла... А как тебе нравится чепчик? -- спросила она, поворачиваясь то в ту, то в другую сторону.
-- Очень, очень нравится! Прелесть! Смотри, даже папа глядит на тебя!
Метта быстро обернулась к мужу. Щеки ее вспыхнули, и глаза заблестели. Он, действительно, смотрел на нее, но тупым, ничего не видящим взглядом. Глаза бедной женщины потухли, и румянец сбежал с ее щек.
-- Нет, он не видит ничего, -- со вздохом сказала она. -- Ну, Ганс? Неужели ты целый день будешь разглядывать меня? Не забудь, что тебе нужно купить коньки в Амстердаме.
-- Может, лучше не покупать их, мама? -- нерешительно проговорил он. -- У нас в доме такая нужда...
-- Пустяки, мой милый. Ведь тебе, собственно, для этого и дали деньги, или, вернее, работу, что, впрочем, одно и то же. Ступай, пока солнце высоко.