"Ах, нет! -- всхлипнула она и снова опустилась на бугорок мерзлой земли, на котором сидела все время. -- Мама и Ханс там. Они позаботятся о нем. Но какие они были бледные! Даже Ханс-и тот плакал!.. Почему старый сердитый меестер оставил его, а меня услал? -- недоумевала она. -- Я прижалась бы к маме и поцеловала бы ее. После этого она всегда гладит меня по головке и ласково говорит со мной, даже если перед тем сердилась... Как сейчас стало тихо! Ах, если умрут и отец, и Ханс, и мама, что я тогда буду делать?" И Гретель, дрожа от холода, закрыла лицо руками и зарыдала так, словно сердце у нее разрывалось.
За последние четыре дня бедной девочке пришлось нести непосильное бремя. Все это время она была для матери послушной маленькой служанкой. Днем утешала и подбодряла бедную женщину, помогая ей во всем, а долгими ночами дежурила вместе с нею. Она знала, что сейчас происходит что-то ужасное и таинственное, такое ужасное и таинственное, что даже ласковый, добрый Ханс не решился объяснить ей, в чем дело.
Потом явились и другие мысли. Почему Ханс ничего не сказал ей? Как не стыдно! Она не ребенок. Это она отняла у отца острый нож. Она даже отвлекла его от матери в ту ужасную ночь, когда Ханс, хотя он такой большой, не смог ей помочь. Так почему же с ней обращаются так, словно она ничего не умеет? О, как тихо... и какой холод, какой жестокий холод! Если бы Анни Боуман не ушла в Амстердам, а осталась дома, Гретель не чувствовала бы себя такой одинокой. Как мерзнут ноги... Не от этих ли стонов ей кажется, будто она плывет по воздуху?..
Нет, так не годится... Матери с минуты на минуту может понадобиться ее помощь!
С трудом приподнявшись, Гретель села прямо, вытерла глаза и удивилась -- удивилась, почему небо такое яркое и синее, удивилась тишине в домике и больше всего смеху, который то громче, то тише раздавался вдали.
Вскоре она снова упала на землю, и мысли все больше мешались и путались в ее помутившейся голове.
Какие странные губы у меестера! Как шуршит гнездо аиста на крыше, словно нашептывая ей что-то! Как блестели ножи в кожаном футляре -- пожалуй, еще ярче, чем серебряные коньки. Если б она надела новую кофту, она бы так не дрожала. Эта новая кофта очень красивая... Единственная красивая вещь, которую Гретель носила в жизни. До сих пор господь хранил ее отца. Он и теперь сохранит, только бы ушли те двое.
Ах, сейчас меестеры очутились на крыше! Они карабкаются на самый верх... Нет... это мама и Ханс... или аисты... Темно, ничего не разберешь. А бугорок трясется и качается так странно... Как нежно поют птички! Это, наверное, зимние птички -- ведь воздух прямо кишит ледяными снежинками... Да тут не одна птичка... их целых двадцать... "Послушай их, мама!.. Разбуди меня, мама, перед состязаниями... я так устала все плакать и плакать..."
Чья-то рука твердо легла на ее плечо.
-- Вставай, девочка! -- крикнул ласковый голос. -- Нельзя так лежать, ты замерзнешь.