I.
Болдинскій періодъ.
Великое и мудрое спокойствіе осѣнило къ концу 1830-го года мятущуюся душу трагическаго въ своемъ одиночествѣ Пушкина. Оно дало ему возможность развернуть свои геніальныя творческія силы, завершить тѣ великіе пути, по которымъ онъ шелъ до сихъ поръ, и открыть новыя безбрежныя дали -- новые горизонты.
По складу своему объективный творецъ, постоянно ощущавшій въ себѣ радостную возможность забыть о своемъ я и какъ бы раствориться въ окружающемъ мірѣ, Пушкинъ до 30-го года, въ силу личныхъ невзгодъ, никогда не былъ предоставленъ самому себѣ. Никогда не могъ онъ предаваться спокойному творчеству и, пребывая въ состояніи кипѣнія своихъ могучихъ страстей, невольно вносилъ въ творимые имъ образы большую долю субъективизма. Можно скорѣе удивляться могучей стихійности его объективнаго дара, если при столь неблагопріятныхъ условіяхъ онъ все же создалъ дышащія неземнымъ спокойствіемъ великіе образы старика цыгана и лѣтописца Пимена.
И лишь въ Болдинѣ, въ деревенской тиши, которая такъ благотворно вліяла на его творчество, въ концѣ 30-го года, когда ему ясно стало будущее, сулившее его усталой душѣ блаженство въ личной жизни, онъ, отдѣленный отъ всего міра цѣлымъ рядомъ карантиновъ, сравнительно успокоился. Сдѣлался онъ "тише", отошелъ отъ своего я на должное разстояніе, чтобы окунуться въ міръ объективныхъ образовъ, проявить великій даръ проникновенія въ душу людей разнообразнѣйшихъ націй, сословій и положеній. Здѣсь онъ пережилъ необычайный даже для него подъемъ творческой силы, о чемъ самъ говоритъ въ письмѣ къ Плетневу отъ 9-ое декабря 1830-го года: "въ Болдинѣ писалъ, какъ давно уже не писалъ. Вотъ что привезъ сюда: двѣ послѣднія главы Онѣгина... повѣсть, писанную октавами [домикъ въ Коломнѣ] нѣсколько драматическихъ сценъ: Скупой рыцарь, Моцартъ и Сальери, Пиръ во время чумы и Донъ-Жуанъ. Сверхъ того я написалъ около 30 мелкихъ стихотвореній. Еще не все: написалъ я прозой (весьма секретное) пять повѣстей [Повѣсти Бѣлкина]".
На Болдинскій періодъ мы должны смотрѣть, такимъ образомъ, какъ на центральный узелъ, откуда исходятъ нити по всѣмъ направленіямъ; какъ на огромный резервуаръ, куда стекаются рѣки его прошлаго творчества и откуда, освѣженныя, онѣ продолжаютъ свои извилистые пути.
Пушкинъ рано сталъ задумываться надъ проблемой индивидуализма. Онъ прочувствовалъ ее впервые на Кавказѣ, частью подъ вліяніемъ личныхъ невзгодъ, поддерживавшихъ пламя мятежа въ его бурной душѣ, частью подъ вліяніемъ европейскаго романтизма, съ его культомъ могучей личности, вступающей въ борьбу съ окружающей ее жизнью,-- личности, разбивающей скрижали старыхъ цѣнностей, ставящей себя въ центрѣ мірозданія и на все глядящей съ точки зрѣнія я. Пушкинъ принялъ гордую индивидуальность подъ свою защиту, ставъ на ея сторонѣ въ ея тяжбѣ съ обществомъ. Но это было лишь субъективное настроеніе временно встревоженнаго художника, настроеніе, которое умчалось вмѣстѣ съ годами. Созрѣвшій къ 24-му году геній проникся всей серьезностью этой проблемы, постигъ ея вѣчный общечеловѣческій характеръ, понялъ, что ее нельзя ставить въ зависимость отъ личныхъ временныхъ переживаній. Трепетно жгучая, она властно требуетъ къ себѣ иного отношенія, иныхъ путей разрѣшенія.
Два пути намѣчены Пушкинымъ. Оба они ведутъ къ растворенію человѣческаго я въ окружающемъ мірѣ, космосѣ или бытіѣ, къ уничтоженію первопричины всѣхъ жгучихъ проблемъ. Они же оба сошлись, скрестились въ его Болдинскихъ твореніяхъ. Потъ почему, какъ мы увидимъ ниже, всѣ Болдинскія произведенія носятъ одинъ общій характеръ и, при всемъ своемъ многообразіи, поражаютъ насъ своимъ единствомъ -- всѣ они запечатлѣны печатью единаго, цѣльнаго въ своей многогранности, генія.
Уже въ "Цыганахъ" страдальческой личности замкнутаго въ самомъ себѣ гордаго Алеко, который "для себя лишь ищетъ воли" и смотритъ на весь окружающій міръ, какъ на подножіе себѣ, противопоставлены: съ одной стороны, вольная, свободная въ своемъ религіозномъ смиреніи, община, идеалъ которой такъ полно воплощенъ въ патріархальной фигурѣ старика цыгана, знающаго про себя великую мудрость, подсказанную самой природой: "чредою дается радость, что было, то не будетъ вновь". А съ другой стороны -- своевольная, измѣнчивая Земфира -- дитя природы, свободная въ своихъ движеніяхъ, не знающая ни мрачной сосредоточенности, ни тяжелаго постоянства гордаго индивидуализма.
Такую же антитезу мы находимъ въ "Борисѣ Годуновѣ". Такъ Борису съ его узкой, замкнутой въ предѣлахъ одного страстнаго стремленія къ власти, душой противопоставлены, съ одной стороны, широкая и вольная натура самозванца, откликающагося на всѣ звуки, издаваемые жизнью, а съ другой -- спокойная и мудрая фигура Пимена, какъ мощный монументъ, стоящаго надъ жизнью, ея волненіями и страстями, и указующаго путь къ великому смиренію и покорности передъ бытіемъ.