Прекрасно было настоящее, не омрачалось и будущее. Если онъ только думалъ о немъ, то ему навѣрно рисовались картины, одна плѣнительнѣе другой: какъ онъ никогда не разстанется съ Дуней, въ которой души не чаялъ, какъ онъ выберетъ для Дуни какого-нибудь смирнаго и честнаго человѣка, возьметъ его къ себѣ въ домъ, или переселится вмѣстѣ съ нею къ нему. Во всякомъ случаѣ, его мечты навѣрно не перелетали за частоколъ его настоящей жизни, и будущее ему навѣрно представлялось счастливымъ продолженіемъ счастливаго настоящаго.
Но внезапный ударъ судьбы, слѣпой и безсмысленный -- и все рушится. Не стало дочери, его кумира, на которой весь домъ держался, и весь интересъ къ жизни сразу пропалъ. Въ такомъ крѣпкомъ устойчивомъ быту и мелочь важна. Вотъ Пульхерію Ивановну выбило изъ колеи то, что кошки не стало, а здѣсь похищенъ былъ краеугольный камень -- зданіе неминуемо должно было рухнуть. Жизнь стала для него пустой и безсмысленной, все, что было до сихъ поръ такъ ясно и понятно, покрылось густымъ непроницаемымъ мракомъ. Въ его неразсчитанныхъ движеніяхъ, метаніяхъ изъ стороны въ сторону, подобно подстрѣленной птицѣ, совершающей неправильные круги передъ тѣмъ, какъ свинцомъ упасть на сырую землю, явно чувствуются можетъ не сознанные, а потому еще не претворившіеся въ слова, полные трагическаго смысла вопросы: "зачѣмъ и къ чему? кому нужны мои страданія?"
Здѣсь трагедія не столько въ томъ, что дочь гибнетъ, что "сегодня она въ атласѣ, да въ бархатѣ, а завтра, поглядишь, метутъ улицу вмѣстѣ съ голью кабацкой, сколько въ томъ хаосѣ душевномъ, гдѣ все сплелось вмѣстѣ: и страхъ за участь любимой дочери, и жгучесть неотомщенной обиды, и угрюмость предстоящаго одиночества, и, главнымъ образомъ, крахъ собственной тихой счастливой жизни, крахъ установившагося прочнаго быта.
Смотритель принесъ въ Петербургъ свою неотомщенную обиду, свою старческую разбитую жизнь. Какое удовлетвореніе онъ могъ получить? Возможность поселиться здѣсь, вблизи дочери, и часто видаться съ нею? По это было бы только смягченіе его положенія, ослабленіе недуга, но не исцѣленіе. Вѣдь это не вернуло бы. его къ прежней жизни, не возсоздало бы его прежняго быта, съ которымъ онъ такъ сросся. Приспособиться же къ новой жизни на старости лѣтъ невозможно. Къ тому еще тутъ столкнулись два взаимно исключающихъ душевныхъ состоянія его и молодого, весело-беззаботнаго гусара, который не могъ и не хотѣлъ его понять. Что ему за дѣло до страданій смотрителя, до его разбитой жизни: его можно купить нѣсколькими ассигнаціями, и совѣсть спокойна. А можетъ быть онъ хотѣлъ окончательно изолировать Дуню отъ ея прежней обстановки. Можетъ быть, зная ея крѣпкую привязанность къ отцу, онъ боялся ея раздвоенности? Здѣсь возможно очень много правдоподобныхъ догадокъ. Во всякомъ случаѣ, трагическій финалъ кажется намъ вполнѣ естественнымъ, если принять, главнымъ образомъ, во вниманіе то, что гусаръ, въ силу всего своего душевнаго склада, не могъ и не хотѣлъ проникнуться страданіями стараго смотрителя.
"Станціоннымъ Смотрителемъ" открывается новая полоса въ творчествѣ Пушкина. Если въ "Онѣгинѣ" любовное отношеніе къ быту еще прячется подъ мягкимъ, но все же явнымъ юморомъ; если въ остальныхъ повѣстяхъ Бѣлкина художникъ все еще нѣсколько маскируетъ свое сочувственное отношеніе къ простой обыкновенной жизни, то здѣсь онъ уже весь на ея сторонѣ. Пушкину глубоко жаль этой разбитой жизни, жаль, что смотритель извѣдалъ такую бурю на старости лѣтъ, и такъ печально кончилъ свою жизнь.
Впервые въ "Станціонномъ Смотрителѣ" прозвучала у Пушкина нотка осужденія тому божественному легкомыслію, которое было такъ дорого и близко его многогранной душѣ. Вѣдь гусаръ, очень слабо очерченный, можетъ быть даже и намѣренно (такъ какъ Пушкинъ могъ еще не вполнѣ освободиться отъ обаянія Моцартова), все же напоминаетъ своей бурной жизнью, остроумными уловками и беззаботностью вѣчно юнаго Донъ Жуана. А между тѣмъ симпатіи художника явно не на его сторонѣ.
Пушкину открылась новая правда. Начиная съ этого времени, мотивъ любви къ меньшому брату звучитъ у Пушкина довольно часто. Вы его слышите въ "Исторіи Села Горюхина", въ незаконченномъ "Галубѣ", въ "Капитанской Дочкѣ", въ "Дубровскомъ" и, пожалуй, даже въ "Мѣдномъ Всадникѣ", гдѣ, при всемъ апоѳозѣ того, кто "Россію поднялъ на дыбы", вы не можете отдѣлаться отъ впечатлѣніи, что Пушкинъ удѣляетъ "бѣдному Евгенію" очень много вниманія, что среди дикой бури и страшнаго рева невскихъ волнъ, несущихся на городъ, онъ внимаетъ его слабымъ стонамъ протеста и отчаянія...
А. Искозъ.