На жизнь надо смотрѣть проще, прямѣе, и она вовсе уже не такъ трагична. Во всякомъ случаѣ молодая жизнь не должна знать никакихъ печалей, должна играть и веселиться.
Свѣтло становится на душѣ отъ этой молодости, веселья и беззаботности, которой вѣетъ отъ "Барышни крестьянки".
VIII.
Станціонный Смотритель.
Если всѣ вышеразобранныя повѣсти Бѣлкина находятся въ болѣе или менѣе близкомъ психологическомъ родствѣ съ тѣми трагическими мотивами, что такъ мощно звучатъ въ "маленькихъ" трагедіяхъ и въ финалѣ "Онѣгина", если онѣ представляютъ собою, какъ мы видѣли выше, любопытнѣйшую попытку одновременно разсматривать одни и тѣ же явленія жизни подъ двумя совершенно противоположными углами зрѣнія: трагическимъ и комическимъ, то "Станціонный Смотритель" стоитъ совершенно особо, открываетъ совсѣмъ ужъ новую полосу въ творчествѣ Пушкина.
Уже въ концѣ "Евгенія Онѣгина" художникъ спускается съ своихъ высокихъ вершинъ, свѣшивается надъ самой жизнью, пытливо вглядывается въ нее, ловитъ "скучныя", монотонныя пѣсни земли и претворяетъ ихъ въ дивныя мелодіи. Въ "Метели" и "Барышнѣ крестьянкѣ" онъ дѣлаетъ еще одинъ шагъ ближе къ жизни, къ быту, и ему еще дороже дѣлаются "песчаный косогоръ, калитка, сломаный заборъ" и "на небѣ сѣренькія тучи". Но все же чувствуется, что художникъ пришелъ изъ иного міра, что онъ только недавно заглянулъ сюда, а потому многихъ деталей еще не Замѣчаетъ. Зато въ "Станціонномъ Смотрителѣ" онъ уже весь въ жизни: на моментъ претворяется въ одного изъ многихъ сихъ а неразумныхъ", которые живутъ маленькой, обыденной жизнью, преслѣдуютъ маленькія, "ничтожныя" цѣли и носятся со своими обыкновенными, слишкомъ обыкновенными переживаніями.
Правда, всѣ эти произведенія созданы въ одно и то же время и нѣтъ никакого основанія придерживаться той хронологической градаціи, которую, какъ можетъ показаться съ перваго взгляда, мы устанавливаемъ. Но мы вовсе не настаиваемъ на хронологическомъ порядкѣ: мы только пытаемся начертать картину развитія Пушкинскаго творчества, указать психологическую связь между всѣми произведеніями Болдинскаго періода съ одной стороны, и между произведеніями этого періода и послѣдующаго -- съ другой. Въ этомъ смыслѣ "Станціонный Смотритель" безусловно ближе къ "Капитанской Дочкѣ", "Дубровскому" и другимъ прозаическимъ произведеніямъ послѣ 30-го года, чѣмъ остальныя повѣсти Бѣлкина. Ближе онъ примыкаетъ и ко всей будущей русской литературѣ, которая такъ любовно относится къ маленькому забитому человѣку, съ его простой, незатѣйливой душой и съ его несложными, безхитростными переживаніями. Здѣсь уже мощно звучитъ нотка той жгучей любви къ "меньшому" брату, которая впервые нашла свое полное выраженіе въ ничтожномъ, стоящемъ почти на грани жизни чисто физіологической -- Акакіи Акакіевичѣ, въ его недоумѣнномъ вопросѣ: "зачѣмъ вы меня обижаете: я вѣдь брать вашъ"...
Съ какой-то трогательной проникновенностью художникъ зоветъ насъ войти вмѣстѣ съ нимъ въ положеніе маленькаго, всѣми гонимаго смотрителя, который во всемъ виноватъ: "погода ли несносная, дорога ли скверная, ямщикъ ли угрюмый или лошадь не везетъ" -- за все долженъ расплачиваться "сущій мученикъ четырнадцатаго класса, огражденный своимъ чиномъ токмо отъ побоевъ и то не всегда". Не чувство жалости, по существу своему сентиментальное, а потому дешево стоящее, будитъ онъ, а глубокую любовь, влекущую за собой жертвы -- любовь всеобъемлющую, на которую способна только универсальная душа генія, равно относящагося къ великимъ и малымъ, къ добрымъ и злымъ, къ правымъ и виноватымъ.
Пушкинъ рѣдко пояснялъ свои образы, почти никогда не приставалъ къ читателю со своими мыслями и поученіями. Сознавая, что ему предстоитъ объять необъятное, начертать пути всему будущему русскому творчеству, онъ творилъ, волнуясь и спѣша, мало останавливаясь на деталяхъ. А вотъ здѣсь, въ "Смотрителѣ", онъ старательно поясняетъ свою основную идею, почти подчеркиваетъ ее -- ужъ слишкомъ новой она должна была казаться современникамъ, которые привыкли искать въ его произведеніяхъ "байроническихъ" мотивовъ.
Художникъ прежде всего рисуетъ несложный фонъ обыденной жизни смотрителя, по своему полной тихой прелести и невозмутимаго счастья. Катится она, эта жизнь, по установленной колеѣ тихо, равномѣрно, спокойно. Изъ года въ годъ, изъ мѣсяца въ мѣсяцъ, изо дня въ день все одно и то же. Ничто не нарушаетъ ея хода, постояннаго и однообразнаго, какъ монотонное качаніе маятника. И крики и ругань случайныхъ проѣзжихъ, и бури завываніе снаружи, когда въ домѣ тепло и уютно, и тихое пѣніе кипящаго самовара, и юное щебетаніе красавицы дочки, каждымъ своимъ движеньемъ напоминающей недавно умершую любимую жену,-- все это слилось въ одну обычную, но сладостную симфонію, настраивающую смотрителя столь мирно и дружелюбно къ людямъ. А съ симфоніи этой гармонируетъ вся обстановка, отъ которой вѣетъ тѣмъ же тихимъ невозмутимымъ покоемъ. На ея фонѣ сплелось все вмѣстѣ: и развѣшанныя по стѣнамъ нѣмецкія картинки, изображающія исторію блуднаго сына, и горшки съ пахучимъ бальзаминомъ на маленькихъ окнахъ, и кровать съ пестрой занавѣской, и чистота и опрятность, и самъ смотритель, "свѣжій еще и бодрый", и его длинный зеленый сюртукъ съ тремя медалями на полинялыхъ лентахъ.