Накрапывал дождь. Быстро пустела шумная улица.
И только вы продолжали стоять пред зеркальной витриной, в которой были выставлены и вправду изумительные вещи: дорогие, из синей кожи, несессеры с причудливыми монограммами, хрустальные флаконы с тяжелыми затворами из старого серебра, дорожные портсигары из настоящего крокодила, легкие саквояжи из антилопы, огромные чемоданы, окованные медью, клетчатые шотландские пледы, тигровые одеяла и футляры для зонтиков.
Ваше непромокаемое пальто уже промокло насквозь, но глаза лихорадочно блестели.
Потом, в блаженном утомлении, которое оставляет только энтузиазм, вы стали медленно переходить улицу, причем великолепный стальной "роллс-ройс" едва не положил предел вашему земному существованию.
Но все кончилось благополучно, если не считать того, что послал вам вдогонку бритый шофер и чего вы, очевидно, не поняли.
Не поняли, ибо среди десяти тысяч слов, собранных Гарнье, не было ни одного, сказанного шофером.
Очутившись на тротуаре, вы развернули план города Парижа и его окрестностей и долго искали.
Потом уверенным шагом, как будто невидимый Вергилий сопутствовал вам, вы спустились в подземелье, долго блуждали по скрещивающимся лабиринтам, пока наконец Ариадна, которая одной рукой штопает чулки, а другой прощелкивает билеты, не произнесла по вашему адресу нескольких слов, созвучных словам шофера.
Кто знает, быть может, она была его сестрой.
Публика, переполнявшая вагон метро, не знала, чему поражаться больше -- вашей изысканной вежливости или вашей вопиющей неловкости: ибо каждый раз, наступая на ноги, вы три раза произносили pardon, a pardon вы повторили по крайней мере раз двести, пока поезд не дошел до конечной станции, которая, к удивлению вашему, называлась не Vincennes, a Maillot...