Над истинным идеализмом никогда не следует смеяться.
Он всегда немного наивен, он всегда немного смешон, но в нем -- порой -- столько трогательной близорукости, что его можно простить.
В Латинском квартале на rue de Vaugirard, в скучном шестиэтажном доме, в одной из крохотных комнаток шестого этажа, вот уже в течение десяти лет доживает и, может быть, долго еще будет доживать грустную свою жизнь одна из последних могиканш Латинского квартала, одна из вечных носительниц идеализма и пенсне.
Три слагаемых образуют бедный итог ее дней.
Возраст, о котором мужественно и резко она сообщает всем и каждому, хотя никто ее об нем не спрашивает.
Коротко остриженные темные волосы, по поводу которых, слегка краснея и как бы извиняясь, она повторяет одно и то же: был тиф... и вот... пришлось резать.
Хотя на самом деле никакого тифа никогда не было.
И, наконец, третье слагаемое: душа.
Ущемленная, скудно озаренная светом Господним, не жадная и не страстная, но такая мечтательная и такая совсем простая, выдуманными образами, заемными и неверными радостями живущая душа.
И если даже ничего не знать -- о том, где протекло ее детство, в глухой ли русской провинции или в чужих дортуарах столичного института; и какие силы небесные привели в химическую лабораторию далекой Сорбонны; и кого любила она любовью смущенной и первой; и кто отказал ей в последней любви; и кто внушал ей, что из жалких грошей надо отдавать половину на библиотеки, кассы взаимопомощи и революционные фонды, а самой питаться шоколадом, чтобы нажить эмигрантский катар и уничтожить последние лепестки роз на веселых когда-то девических щечках; если всего этого не знать, но только проследить внимательным взглядом ту поистине замечательную эволюцию, свидетельницей которой -- в течение целых десяти лет -- была одна из четырех убогих стен ее крохотной комнатки на улице Vaugirard,-- все станет сразу понятным, несложным и грустным.