-- Мерси, мадам! -- И я осторожно захлопываю дверь.
2
Было время, когда мы имели:
Заграничный паспорт, паюсную икру и императорский балет.
И вот нет у нас ни паспорта, ни икры, ни балета, ни империи.
Но мы совершенно не смущаемся, основываем Союз Непримиримых и доказываем, что мы народ, давший миру "Летучую мышь".
Как дурак с пустой торбой, носимся мы со своей набившей оскомину самобытностью, хорохоримся, важничаем, надуваемся по-лягушачьи и с каждым днем все уже и уже замыкаем тот Дантов круг, который условились называть эмиграцией.
Больше года живем мы в Париже, и съешь я свою голову, как говорит один Диккенсовский персонаж, если, кроме метро и универсальных магазинов, мы хоть что-нибудь поняли или старались, по крайней мере, понять в этом четырехтысячном сплетении улиц и площадей.
С присущим нам фанфаронством и репортерской прозорливостью мы уже на следующий по приезде день решили, что французы -- это бульонная нация, снедаемая мелкобуржуазной психологией, и что вообще у них не все благополучно. Потом, потеряв последний полуостров, мы слегка опомнились и понесли вздорную галиматью о том, что республика -- это всегда пафос и что пафос -- это всегда республика, прослаивая собственное блудословие и Рейхцггадским герцогом, и сердцем Гамбетты, и пошлейшим соусом непереваренных цитат.
Но так или иначе, браня или восхваляя, отрицая или превознося, с неслыханным чванством взъерошивали мы свои трижды выщипанные перья пророков и арбитров, как будто кто-то и что-то давали нам право судить о том, чего не знаем, отвергать то, чего не видели, одобрять то, в чем не смыслили.