- Башмачный просил. И я дала ему списать.
Никогда школьники не видели Василия Васильевича таким рассерженным. Его пальцы дрожали, голубые ясные глаза потемнели, и весь он пылал глубоким, нескрываемым возмущением.
- Слышите, как все это просто: попросил списать и списал. И у Кукобы не нашлось даже слова для возражения! Чрезвычайно просто! А подумал ли кто-нибудь из вас над тем, что вы наделали? Ты думаешь, Кукоба, что ты помогла товарищу? Нет, ты ему не помогла, ты его еще глубже вниз толкнула! Еще глубже! Ты отличница и пионерка! Ты - звеньевая! Какой прекрасный пример для других, не правда ли?
Галина закрыла лицо руками. Горячие слезы полились по щекам. Она чувствовала, что нет ей никакого оправданья. Каждое слово Василия Васильевича, казалось, навсегда западали ей в сердце. И всему виной только она. Записка? А что такое, в сущности, эта записка? Глупости все это! Никакая записка не снимает с нее вины.
- И почему это все могли выполнить свои заданья, - продолжал Василий Васильевич, - и выполнили их прекрасно, и только один Башмачный решил списать у товарища? Почему ты думаешь, что твою работу должен делать за тебя кто-то другой? Какой же гражданин Советского Союза получится из тебя? Где же ваша пионерская гордость и честность?
Много еще справедливых и горьких слов услышали Галина и Олег от Василия Васильевича. Оба дали искреннее и гордое обещание никогда больше не повторять сделанного. Это было обещание перед всем классом. И тут же Василий Васильевич дал Кукобе и Башмачному новую тему дли работы.
На перемене Галина не вышла из класса. Она села на подоконник и молча смотрела на весенний зеленый сад, залитый солнечными брызгами. У нее не было вражды к Олегу.
- Сама виновата, - шептала девочка. - Собственной записки испугалась. Записки страшно, а давать списывать - не страшно Не стыдно? Неожиданно для себя Галя почувствовала чей-то пристальный взгляд. Она увидела глаза проницательные, широко раскрытые глаза. И укор, и тревога, и немой вопрос - все прочла в этом пристальном взгляде Галина. Она видела только эти глаза, такие знакомые и незнакомые, такие родные и... такие чужие.
- Саша! Саша!
Восклицанье слетело с ее губ помимо ее воли. Сашко Чайка стоял возле нее. И это был не тот Чайка, которого знала Галина. Это был не тот Сашко, с которым она читала вместе «Мертвые души» и «Капитанскую дочку». Холодком веяло от его карих глаз, во всей фигуре было что-то чужое, почти враждебное.