Яраскин с Гундосым рядом живут на мордовском конце, вместе домой с собрания возвращаются. Бурчит Гундосый:
-- Хватимся, да поздно будет.
Молчит Яраскин. Лавочник Митин догоняет их:
-- Об чем разговор ведете? А... Это уж беспременно. Завод им дали, денег им дали на выручку, теперь трактор им прислали, сам придсядатель уезду к ним приезжал. Ясно -- к чему дело клонит. Эту сбреху -- мобилизованного -- убрали: тот прямо без стеснения говорил об международности. А этот Березин -- придсядатель уезду, видать, тонкай мужик: исподволь гнет. Все молчит, все слушает, загоняет артель в камуну, как овец на калду. А Митрич завсегда был блаженнай, николи ничаво своего не имел.
Слушает Яраскин и как будто соглашается, но чует сердцем,-- не зря беспокоится Митин и с ним так ласково говорит.
-- Эх, аля. А я так думаю, что в тракторе этом нет быдто подвоху.
-- Твоими бы устами, товарищ Яраскин... Сам подумай: какой им в городу расчет деньгами зря бросаться, ссуды давать? Кто там в артели-то? Самостоятельные рази мужики? Малопульный народ. Чего с них взять!
-- Мягко стелют, стерьвы городские...-- гугнил Гундосый.
А Митин Яраскина вразумляет:
-- Они тебе, може, и еще дадут. И сеялку, и веялку, и борону железную. Все дадут. Да токо надо соображать, к чему дают-то. Кабы новая крепость не об'явилась. Продашь им душу навек. Будешь батрачить на камуну.