Он думал о Мишке. Да, да, он сумеет воспитать Мишку в непримиримой злобе к насильникам.
Ломов продолжал рассказывать:
-- Сначала все таскали по штабам да контрразведкам. Пугали, насмехались. Со службы уволили, приходилось жить впроголодь. Боялась за мальчика. Ничего не знала о муже, жив ли. Бедная женщина.
-- Вы разговаривали с ней?
-- Да. Сначала отнеслась подозрительно, все допытывалась -- как да от кого. Я сам не знаю, почему мне в голову пришло сказать, что от друзей мужа. Тут уж не выдержала, стала рассказывать.
Мурыгин опять отвернулся к окну, сжал голову руками, Иван Александрович задумчиво ходил взад-вперед по комнате. Несколько минут длилось молчание. Вдруг Мурыгин повернулся от окна, решительно подошел к Ломову, положил ему на плечо руку.
-- Послушайте, Иван Александрович, вы-то, здешние интеллигенты, земцы, кооператоры, вы-то как относитесь ко всему этому?
Ломов поглядел на Мурыгина вопросительно.
-- Вот к атаманщине к этой. Порки, расстрелы... Не щадят никого... Вон, видите, мстят женщинам, детям. Поймите -- детям!
Ломов виновато потупился.