-- Ну, приходит Петр Дмитриевич за "материалами" для романа на фабрику. Он, как Эмиль Золя, когда романы пишет, во все вникать любит. Я ему и говорю: "А вот, Петр Дмитриевич, не угодно ли с типиком интересным познакомиться? Может, и пригодится. Первый нашей фабричной библиотеки читатель!" -- "Пфа! -- говорит. -- Интересно!" И пошел промежду них разговор. Приват-доцентишка-то ему так и чешет, так и чешет. Петр Дмитриевич даже глазки открыли...
-- Вытаращили глазки, это точно-с! -- подтвердил с улыбкой и управляющий.
-- И ничего не говорят. Только слушают, А приват-доцентишка чешет, а он-то чешет! Я сзади Петра Дмитриевича ни жив ни мертв стою. "Ну, как, -- думаю, -- догадается?!" А сам-то ему, приват-доцентишке, на нос все указываю, на нос!
-- Это зачем же?
-- А чтоб нос рукавом вытирал, -- на фабричного больше похоже! Разошелся мой приват-доцентишка, нос себе рукавом утирает, а сам-то Петру Дмитриевичу и о том и об этом. Петра Дмитриевича даже сомнение взяло. "Не ожидал, -- говорит, -- не ожидал, чтоб за то время, пока я по Италиям езжу, русский народ до того развился и такие фрукты дарить мог! Вижу, -- говорит, -- что читали вы много и сведений нахватали тьму. Ну, а позвольте вас спросить: это у вас что?" И на станок ткацкий указывает. "Станок!" -- приват-доцентишка говорит. "А это?" -- "А это челнок прозывается!" Панкрат Данилов, как я вам докладывал, его всей этой премудрости обучил. "А это что будет?" -- "Основа!" Тут Петр Дмитриевич диву дался, слова эти на манжете записал. "Для романа, -- говорит, -- годится!" Оборачивается ко мне и говорит: "Мастер, должно быть, хороший?" Ну, а я-то рад, что не открылся. "Первеющий, -- говорю, -- мастер!" Обнял его тут Петр Дмитриевич, поцеловал, собственный портрет с надписью и полное собрание сочинений подарил. Потом еле на двух подводах привезли! Гололедица была, Петра Дмитриевича сочинения лошадям везти и невмоготу.
-- Ну, и что ж из этого вышло?
-- Что вышло? Стал Петр Дмитриевич после этого случая задумываться. Три дня мы тут жили -- он фабричное дело во всей доскональности изучить хотел! Ходит он и задумывается. Я уж испугался даже, -- думаю: "не случилось бы чего с человеком?" Не рад, что и затеял. Сами понимаете, человек нервный, и вдруг ему ткач про Дарвина! Долго ли тут! Стал уж тут я его разговаривать: "Охота, мол, вам, Петр Дмитриевич, об этаких пустяках думать? Между фабричными это зауряд! Все они Дарвина читали! Об этом даже и думать не стоит!" Не знал прямо, что делать. Хотел было даже во всем чистосердечно признаться, -- потому, вижу, дело плохо: человек ошеломлен и от изумления с ним неладное творится! Да, спасибо, Петр Дмитриевич сам уста разверз. "О чем, -- говорю, -- вы все, Петр Дмитриевич?" -- "А о том, -- говорит вдруг, -- что прогресс каков?! Давно ли я свою "Московскую легенду" писал, про то, как три купца ученую свинью слопали, -- и вдруг теперь что вы наделали? Рабочие у вас Дарвина читают! А? Куда вы Россию двинули!" Да и ну меня целовать! Роман потом написал "Тягу", -- и моего приват-доцентишку так в виде фабричного и выставил. А мне слава! Пошел по Москве трезвон! "Вон, какой у Пахомова рабочий выискался, -- Боборыкин с него роман пишет!" Мне и лестно. И все бы хорошо, да приват-доцентишка замучил!
-- Этот что?
-- Получил свои полтораста по уговору, а пятьдесят еще выклянчил. Портрет Петра Дмитриевича с собственноручного надписью на стенку повесил, -- кажется, еще что-то лестное для себя вписал. Книги, полное собрание сочинений, букинистам продал. А потом, что ни месяц, то пошел письма писать: "Пришлите, дескать, сто рублей заимообразно, а то в газетах опровержение напечатаю, что был я, приват-доцентишка, фабричным загримирован и вместе Петра Дмитриевича в обман вводил". Платил!
-- И много?