-- А почему ж бы помещику меня и не принять? Время жаркое, -- помещик принять должен. У помещика жена, у жены дочери. Пора рабочая, помещик целый день в поле. Посудите сами, какая тоска! И вдруг является молодой человек. Говорит по-французски, -- для дочерей в языке практика.
Рассказываю им про Париж, про Берлин, про Лондон. Про Альпы угодно? Про Альпы! Как бой быков делается? Извольте! Папой римским интересуетесь? И папу римского видел. Дамам про парижские моды, сыновья есть, -- сыновьям про Париж. Про театры, про Пиренеи, про Абруцкие ущелья6. Про что угодно!
-- "Про горы те, вершины коих выше облаков, про каннибалов злых, которые едят друг друга!" Как Отелло!7
Бернов рассмеялся.
-- Вот! Вот! "С участьем мне внимают бессарабские Дездемоны". Ах, Боже мой! Жизнь степенных, порядочных людей так сера, так скучна, так пуста, в конце концов, -- что, право, им интересно хоть повидать человека, который смеет быть не таким, как они. Не живет так, как "принято". И делает не только то, что "делается". Как у Зола. Вы помните? В каменноугольную копь спускают новую, свежую лошадь. И лошади, которые работали там года, вертя колесо, ходя по одному и тому же, -- всегда по одному же кругу, подходят к ней и жадно обнюхивают ее. От нее пахнет воздухом полей8. От меня пахнет воздухом вольных полей. Я и гощу.
Он вздохнул.
-- Но вот в один прекрасный день вижу я, что мой помещик начинает малодушествовать. Прямо-то сказать: "убирайтесь, мол!" -- ему силенок не хватает. "Не принято. Не делается". Так он на хитрости пускается. И даже на жестокие хитрости. Один на меня цепную собаку спустил, -- потому что просто сказать "уходите" было бы неделикатно.
Бернов рассмеялся звонким веселым смехом, махнув рукой.
-- Презабавная публика! А обыкновенно делается так. Вдруг, в один прекрасный день, мне говорят: "Михаил Александрович! Вы бы завтра пошли в лес погулять. У нас будет судебный пристав". В помещичьей жизни дело обыкновенное. "Присутствие постороннего может стеснить в судебных действиях и приватных переговорах. Обедать же мы будем вместо двух в четыре. Прогуляйтесь до обеда!" Иду назавтра в лес. Прихожу к четырем, -- смотрю, сидят все на террасе, и рожи у них лоснятся. Отобедали! -- "Представьте! -- говорят, -- а ведь пристава-то сегодня не было! И пообедали мы в два. Так что, извините, -- вы уж опоздали!" -- "Ничего-с, -- говорю, -- не извольте беспокоиться. Мне что-то не хочется!" А у самих у них рожи такие ехидные. Смотрят на меня: "Что, мол, брат! Перехитрили тебя? Без обеда остался!" Голодом меня извести думают! Да нет, брат, шалишь! Иду в кухню. Я кухарке про Вавилонскую башню, -- она мне простокваши. Вот дело и устроилось! А за вечерним чаем, -- чаю-то уж нет предлога меня лишить, -- за вечерним чаем я замечаю так, будто бы вскользь: "А вот, когда я в Африке был..." Тут уж все встрепенутся. -- "Как вы и в Африке были?" У сына-гимназиста глаза горят: "И знаменитую пустыню Сахару видели? И негров?" У дочерей сердце замирает: "Неужели и мумии? Правда, так удивительно черты лица сохранились? Красивы?" И отец интересуется: "И крокодилов видели?" -- "И крокодилов. Только, извините, сегодня у меня голова болит!" Ну, просят остаться еще день погостить. Жена мужу говорит: "Сыну для гимназии полезно. Пусть про пустыню Сахару послушает. У них это проходят". И гощу.
-- Ну, а потом?