-- Потом, -- глядя! Нравится мне у помещика, -- я в один прекрасный вечер говорю: "Вот когда я в Париже франко-русский салон держал, -- так мой служащий Поплевский генерала Селиверстова убил". Ну, уж раз до убийства дошло, -- три дня не отпустят. Рассказываю, как убил, как скрывался, как этого самого Поплевского французский журналист Лабрюйер, любовник m-me Северин, увез9. И ем. А не нравится мне помещик, -- сейчас же после Сахары к другому помещику гостить иду. Очень интересно. Много народу вижу. Природа. Люди. В интересы вхожу. В прошлом году и Северную Бессарабию так обошел. Теперь по Южной пойду. На юге-то народ еще добрее!
И он смотрел вперед так ясно, просто, спокойно, -- словно шел в гости к лучшим друзьям, которые его зовут не дозовутся.
На этом наше первое и наше последнее свидание с Мишелем Берновым кончилось.
Мы распрощались.
И глядя вслед этому высокому, немного сгорбленному человеку, который уходил широкой, легкой, свободной походкой привыкшего к ходьбе человека, я думал:
-- Дать бы тебе Валетку! Какой бы из тебя Ермолай вышел!10
Есть люди, которые не могут жить так, как живем мы, степенные, порядочные, -- просто сказать, оседлые люди.
И больше всего этих людей на Руси.
Что сказывается тут?
Быть может, атавизм.