Старик смолк, и все снова тяжко-тяжко вздохнули. Отчаяние взяло Ивана Яковлевича.
-- А, ну их! Какое я, действительно, право имею эти порядки ломать? Что я могу сделать? Не буду ни во что вмешиваться. Погощу, буду их "утешать", как они выражаются. Да и все!..
Лежит в прескверном настроении и слышит: мать, -- думает, что он спит, -- потихоньку плачет и соседке жалуется:
-- Мы его поили, мы его кормили, мы горбом сколачивали, мы за него в гимназию платили. А что вышло? Лежит, как чужак, в доме. Другие дети, -- ну, он поругается, ну, он и сгрубит, -- да видать, что он о доме думает. А этот, как камень. Получит письмо с почты от знакомых. И читать торопится -- из-за обеда вскочит, руки дрожат, покуда конверт разорвет. И читает. Раз прочтет, другой прочтет. И ходит! И ходит! И писать сядет. А не так -- разорвет. И волнуется. От чужих ведь! Из-за чужих волнуется! А свои -- хоть бы ему что! Что в доме ни делайся, -- слова не скажет!
Вскочил Иван Яковлевич: "Не годится так! Верно это! Свои они мне! Должен я их жизнью жить! Их жизнью волноваться. Верно это, мать!"
Видит как-то -- мать плачет.
-- О чем, маменька?
-- Как же мне, Ванюшка, не плакать? Петр-то, легко ли, гармонь купил! Самое последнее дело, уж если гармонь! Завелась у человека гармонь -- какой же он работник? Ему не работа на уме, а гармонь. Как бы на гармони поиграть!
Иван Яковлевич ее утешил:
-- Ну, что вы, маменька? Ну, что за беда, что Петя гармонью купил?.. Вы, как бы вам это сказать... Ну, словом, вы напрасно плачете. Ей-Богу, ничего дурного в этом нет.