Когда заболела сама г-жа Линевиц, и ей предстояла операция, которой, она думала, она при своём больном сердце не выдержит, г-жа Линевиц призвала г-на Боде, друга и сослуживца покойного мужа, просила его помочь ей составить духовное завещание в пользу приёмной дочери, просила его быть опекуном девочки, у которой "никого больше на свете не останется", заботиться о ней и охранять.
Готовясь к смерти, она думала только о девочке.
Таков был общий, основной фон отношений г-жи Линевиц к приёмной дочери.
При вспыльчивости, при болезненной раздражительности г-жи Линевиц этот общий основной фон любовного отношения к девочке беспрестанно, ежедневно прерывался, нарушался грубыми, резкими, злыми вспышками.
Очень способная, богато одарённая, развитая, тринадцати-, а затем четырнадцатилетняя девочка росла в совершенно неподходящей среде.
Жильцами г-жи Линевиц, державшей свою дачу лето и зиму, были "новодеревенские артисты", кафешантанные певички, артисты и артистки разных "русских хоров".
Постоянно вращаясь среди этой "публики", наслушавшись от них рассказов о "привольном их артистическом житье", девочка только и мечтала, что о сцене, о том, как она будет такою же "артисткой".
Эта "дурь в голове" бесила Линевиц, вовсе не желавшую, чтобы из её дочери вышла такая же "артистка" как её жилицы.
Среди хлопот по хозяйству трудно было уследить за девочкой. Девочка, как часто дети, любила общество прислуги, любила уходить с нею гулять.
Чего хорошего может набраться девочка-подросток у прислуги меблированных комнат?