В то время, как вы, "собравшиеся толпою, акафисты поете фистулою", позвольте мне к "звонким дискантам"1 прибавить одну басовую ноту и тем, быть может, нарушить стройность сладкогласного концерта.
В то время, как вы празднуете сорокалетие уничтожения крепостного права2, позвольте мне, как очевидцу, утверждать, что есть еще уголок земли русской, где крепостное право не тронуто и цветет во всей его махровой прелести.
Я имел удовольствие вдыхать его аромат, я любовался его цветом, хотя официально крепостное право было уничтожено для всей России еще до моего рождения.
На пристани поста Корсаковского среди рабочих стоял мужчина огромного роста и необъятной тучности, в коротеньком нагольном тулупе и дворянской фуражке, весь красный, синий от волнения, сквернословил самым невероятным образом и "сучил кулаки", -- по-видимому, безо всякой надобности.
Неужели он? Несомненно, он!
Я выскочил из катера, подбежал:
-- Володя?!
С минуту мы смотрели друг на друга, как пораженные громом, потом раскрыли объятия, и я исчез в промозглом тулупе. Мы долго не могли прийти в себя.
-- Ты? На Сахалине? Он загрохотал:
-- А то где же еще ты меня надеялся встретить?